Триггеры

— Я обещаю. Я клянусь. — Сандер, ты же понимаешь, что в твоем положении, давать такие клятвы… — Я буду пить все таблетки. И шагу не сделаю за пределы школы. — Не неси чуши, — дядя Филипп устало потер переносицу и сняв очки, принялся протирать стекла. — Я не могу поселить тебя в школе. — Дома жить я не смогу. — Почему это? Твоя мать любит тебя и отец тоже. И все мы любим тебя. К чему все эти… — он сделал нетерпеливый жест. — Жертвы. — Я не смогу, — упрямо заявил Сандер. — Пожалуйста. Я буду делать все, что прикажешь, я найду себе место, доучусь. Обещаю, что закончу с самыми лучшими отметками. Даже в твою дурацкую команду пойду. Я на все готов, только позволь мне. — И тебя не придется ловить по всему миру? — Я же сказал, ни шагу из школы. Весь год. Максимум школьный двор. Никто не узнает, обещаю. — Как ты можешь обещать такое? Что с тобой вообще? Твоя мать сказала, что ты стабилен, что лечение прошло успешно, но ты просишь такое, о чем нормальный человек никогда бы не попросил. Что-то тут не так. И сдается мне, ты что-то замыслил. — Я просто хочу покоя, — серьезно ответил Сандер. — Покоя? — Куда бы я не пошел теперь, везде встречаю… — Не продолжай, — перебил его Дасет. — Это не причина прятаться в школе, а тем более жить здесь. Мы можем обратиться в полицию, если тебе кто-то докучает. Но он прекрасно понял, что Сандер имеет в виду. Ему не хотелось мешать свою теперешнюю жизнь с той, прежней. А полиция…кто знает, к чему бы привели эти обращения. Он любил племянника и сестру и не хотел всей этой грязи, с которой неизбежно бы смешались их имена. По крайней мере, пусть пройдет время. Пусть все немного уляжется, забудется. А тут, в школе, он бы сам мог его контролировать. Единственной проблемой Дасета было то, что он всегда верил Сандеру безоговорочно. С самого чертового детства. Так и сейчас, он поверил ему, зная, что Сандер уж точно не будет вести себя как пай мальчик, что-то все равно да выкинет. Но, как серьезно он все это заявляет… Его даже пугало это. Не задумал ли он в этот раз, чего похлеще? — Твоя мать убьет меня. — Мама уже согласилась. — Ах, ты лис… Сандер улыбнулся. — Вообще-то у меня есть одно местечко для тебя. Но учти, я не собираюсь терпеть твои проказы. Никто в школе не знает, что ты мой племянник. Если ты учудишь что-то, то будешь наказан ровно так же, как и все. Я не буду делать тебе никаких поблажек. — Я согласен. — Да уж, — проворчал Дасет. — Ты, я погляжу, на все согласен. И от этого мне как-то особенно страшно. — Все будет хорошо, Филипп. Вот увидишь. — Не зови меня так, хотя бы при учениках. — Хорошо. — Но что если ты нарушишь свое обещание?.. Так все и началось. И в начале Сандер вел себя именно так, как и обещал Дасету. Примерный ученик, он стойко высиживал все свои занятия, вел аккуратные записи, получал отличные отметки и незаметно возвращался в свою уютную комнатку после уроков. Слушал музыку, читал. Очень много читал. Ему даже забавным казалось то, какую жизнь он теперь ведет, забавно было наблюдать, как все после уроков спешат домой, а он незаметно для всех остается в школе, потому что у него еще куча дел, потому что ему надо позаниматься. Они с сочувствием кивали ему, он ни к кому не стал привязываться, и друзей нарочно не заводил. Держал всех на расстоянии. Единственной, с кем у него это не выходило — была Бритт. С ней сладить было тяжелее всего. И иногда ему даже казалось, что легче просто про все ей рассказать. Но пока у него хватало фантазии и смекалки, он предпочитал помалкивать. Между ними ничего не было, только редкие зажимания в туалетах и раздевалках, пустая болтовня. Больше ничего такого. Робби он увидел не в первый день. Только на третий. Он тенью бродил по школьному двору, ни с кем не говорил, а через несколько дней пропал снова. Что-то случилось. Что-то ужасное. А Сандер даже и узнать-то не мог. Ведь он никого из его друзей не знал, а если бы даже и знал, как бы это выглядело, спроси он. К чему бы ему вообще понадобилось спрашивать о Робби? Йенса он узнал через несколько дней. Сам познакомился. Простой, непредвзятый, добрый, красивый классической красотой, на которую так падки девчонки. Это и есть тот друг, подумал Сандер в тот момент? И он стал присматриваться. Разговаривать с Йенсом. Его мысли витали, в основном, вокруг девчонок, еды и скейта. И Сандер искренне не понимал, почему Робби в него влюбился. Возможно, он другой с Робби? Вскоре Робби вернулся. Он был весел, разговорчив, и он так смотрел на Йенса, что только дурак бы не понял, что скрывается за этим мягким, кротким взглядом. Любовь. Сандер понял бы это, даже не проговорись Робби тогда. То, как он касался Йенса невзначай, и то, как расцветал, когда Йенс ерошил его волосы. Сандер молча наблюдал, думая об этих руках Йенса. О том, в скольких местах кость дала бы трещину, если бы он прямо сейчас вывернул ему руку, а потом бы наступил. Как долго эта кость срасталась бы, предохраняя тем самым Робби от его прикосновений. Он думал о том, как можно быть настолько слепым и не замечать, что Робби ловит буквально каждое его слово, как несется на всех парах стоит тому только поманить. Все очень просто. В природе Йенса просто не была заложена такая наблюдательность, а еще он бы в жизни не подумал, что его лучший друг может оказаться геем. Он бы не поверил, даже если бы Робби в микрофон прямо у его лица проорал, что влюблен в него. Он бы подумал, что это дурацкая шутка. Его бро не может быть геем. Кто угодно, но не он. Быть геем это не то, чтобы плохо, это просто не про Робби. Так ему казалось. Сандер мог прочесть это в нем, и для этого ему не нужно было проводить сеансы психоанализа. Все становилось хуже. Сандеру казалось, что этот мальчик ему просто нравится, что ему просто приятно за ним наблюдать. Даже тогда на скамейке, и в больнице, он же просто любовался им. Как любовался бы картиной или скульптурой. Да, в его душе при взгляде на прекрасное всегда появлялось это странное чувство страха и неотвратимости, восторга и напряжения, но сейчас… Это было совсем другое. Он не собирался с ним говорить, даже касаться его. Он, по-прежнему, считал себя осквернителем, и что что-то ужасное произойдет в тот момент, когда он просто коснется его. Он не понимал только одного — это ужасное уже произошло. Он влюбился в Робби Ийзермана. Он никогда раньше не любил, поэтому не сразу понял, что это такое. Он приписал это своей болезни, испугался, что все возвращается, и подумал, что причинит ему боль. Хотел попросить Филиппа вернуть все назад, вернуться домой, хоть для него это и было смертью. Что угодно, только бы подальше отсюда, только бы не чувствовать это. А ему по глупости казалось, если он не будет Робби видеть, то все пройдет. Он избегал его, даже на переменах старался незаметно проскользнуть в свою комнатушку, перестал ходить на физкультуру, за что получил нагоняй от дяди. Ведь ты же обещал мне. Изменилось ли что-нибудь? Каким-то чудесным образом ему удавалось избегать Робби целых две недели. Но все стало только хуже. Все становилось только хуже еще и от того, что он знал — Робби влюблен. Это было похоже на то, как если бы он пытался поймать сгусток прозрачного воздуха, бесполезно, как пытаться носить вещи в дырявой сумке. Как тысячу раз писать «я осел», от души веря, что в конце концов в этого осла превратишься. Он ни разу, ни на мгновение не рассчитывал, что такой, как Робби может его полюбить, он его идеализировал и возносил, как делают почти все влюбленные люди. Ему невыносимо было носить в себе это чувство. Хоть как-то, хоть косвенно, хоть невзначай, Сандер хотел дать понять, что он любит его. И, конечно же, в свойственной себе манере, он сделал это так, что об этом узнали все. Он не подумал о его чувствах, о том, что это доставит ему неприятности, о том, что обещал дяде. Он хотел оказать помощь себе, думал, что это поможет вытащить хотя бы часть того, что сидело в нем и тяготило его каждый божий день, что это позволит ему дышать. Нет. Ничего. Ничего не изменилось. По крайней мере, для него. Но изменилось для Робби. В первый раз Дасет не подумал на Сандера, но во второй раз уже понял. А в третий раз пригрозил. И только в третий раз Сандер понял, что творит. А этот дурачок Робби оказался еще лучше, чем Сандер себе воображал. И если все, что происходило с Сандером могло стать еще хуже, то хуже как раз и стало. В десять, в сто, в тысячу раз. Ему одновременно хотелось, чтобы Робби безраздельно принадлежал ему, и в то же время, чтобы держался от него подальше. И как возможно было совместить эти два чувства? Он действительно думал, что, написав то письмо, поставит точку. Он хотел ему счастья, искренне. И такое впервые с ним случилось, что он думал о чьем-то благе больше, чем о своем. Ему хотелось хотя бы раз услышать от Робби что-то дурное в адрес этого анонима, что-то такое ужасное, что позволило бы Сандеру в нем разочароваться, разлюбить. Чтобы зажить дальше обычной жизнью, чтобы не гореть по нему каждую минуту своего чертового существования, и чтобы не увидеть, наконец, в Робби эту слабость. Крошечную червоточину, которая, как чья-то могучая рука вновь крутанула колесо. Робби нравился Сандер. Он хотел Сандера. И это тоже было видно невооруженным глазом. Почему тебя так легко читать, мальчик? В последний раз, подумал он. Пусть в первый и последний раз он побудет только моим. А потом, завтра, я отпущу его. Клянусь всеми богами этого мира, клянусь своей жизнью. И разве нельзя это желание, влечение тоже назвать любовью? Если да, то на короткий миг Сандер мог бы даже вообразить, что на самом деле Робби любит его. Ведь он не возразил на его просьбу, ведь Сандер совершенно точно почувствовал ему тоже хочется этого поцелуя. Так почему бы не отпустить вину, почему бы не делать то, что им двоим сейчас хочется? Робби немного подался назад, его язык ускользал, Сандер почувствовал это. Как будто ему вдруг захотелось все прекратить. Он испугался. Нет, только не сейчас, только не сейчас. Дай ещё хотя бы пару минут. Ему страшно было даже дотронуться до него. Казалось, что руки, тело, коснись он только его хоть миллиметром кожи, и все, всему придёт конец. Он слышал, как Робби тихо стонет в этом поцелуе, почувствовал, как его язык вновь врывается в рот Сандера. Как будто подумав, как следует, он все же отмёл сомнения. И это принесло столько облегчения, столько тепла и силы, и уверенности, что Сандер позволил себе просунуть руку между их телами, и всего лишь кончиками пальцев приподняв его кофту, коснуться кожи над ремнём. Это и было ошибкой. Поцелуй мгновенно разорвался. А Робби уставился на него недоуменно, смущенно, пылая румянцем, и такой прекрасный в этом своем состоянии, что Сандеру просто захотелось кричать.  — Я не педик, — произнес он, запыхаясь. И это было так предсказуемо, что Сандер рассмеялся. — Не смейся. Сандер сделал вид, что запечатывает рот на замок. — И никому не говори. — Я буду шантажировать тебя этим. А еще отбирать твои завтраки и ланчи. — Что за… — но потом он понял, что Сандер шутит и рассмеялся. — Эта штука в твоем языке… — Эта? — Сандер показал язык. — Я думал, мне показалось тогда. — Когда тогда? — Неважно. — Ну, так уж неважно. Ты не педик, но пялился мне в рот, потому что тебе, видите ли, что-то там померещилось, — Сандер ухмыльнулся. — В следующий раз, не делай таких откровений. — Не будет никаких следующих раз! — с жаром воскликнул Робби. — Конечно, не будет. И ты должен мне пятьдесят евро. — Чегооо? — Ты быстро смылся, и я пошел за тобой, чтобы ты не умер от холода. Поэтому пришлось заплатить. А так как этот «прощальный» ужин планировался тобой, то деньги на бочку. Робби поджал губы, закопошился в карманах. Если бы он только знал, чего Сандеру стоил весь этот пустой треп. Если бы только знал. Мимо плыли воды Шельды, безмятежные и темные. Все, чего Сандеру сейчас хотелось — броситься в них с разбегу. На то, чтобы кто-то подошел и со всей дури огрел его по голове чем-то тяжелым, он бы тоже согласился. И еще приплатил бы сверху, если бы удар оказался смертельным. На что он вообще рассчитывал? — Ладно, оставь. Считай, что это был мой прощальный ужин, — произнес он безмятежно. Но Робби вдруг выудил деньги из кармана и протянул ему. — Черт, у меня только тридцать евро, — он пошатнулся, и Сандер едва успел схватить его за руку. — Ты что, налакался от двух бокалов пива? — Нет, — важно выдал Робби. Но его глаза говорили об обратном. Пьяные вишни. Я так люблю тебя, подумал Сандер. Блядский боже, за что мне это. — Облокотись, — потребовал он, имея в виду свое плечо. — Доведу твою пьяную задницу до дома. На прощание. Он думал, что Робби откажется, и с облегчением выдохнул, когда тот послушно приник к нему. Его волосы коснулись шеи Сандера, мазнули по щеке. Он пах пивом и каким-то детским шампунем? Боже, только не это. Наверное, показалось. Ну, откуда у него мог быть детский шампунь. — Ты же никому не расскажешь про это? — он так доверчиво взглянул Сандеру в глаза, что стало стыдно. Неловко за все это. Как будто Сандер заставил его. — Я же сказал, что буду требовать с тебя ланчи и завтраки. — Но я не ношу с собой… — О, боже, забей, — не вытерпел Сандер. — Мы оба выпили, и оба не педики. У меня, например, девушка есть. Так что все заебись. Все было заебись. Только вот немножечко хотелось сдохнуть.