Триггеры

— Ты врешь! Сандер закатил глаза. Он слышал от Робби это его «ты врешь» практически на каждую свою историю. И не спорил. А потом Робби снова что-то спрашивал, и опять звучало: — ТЫ ВРЕШЬ! — но уже более сердито и так забавно, что Сандер не мог сдержать смех. Во всем мире только у одного человека, наверное, так легко бы получалось играть в игру «да, мы поцеловались, но в этом ничего такого, даже несмотря на то, что мы парни, и вообще я немного выпил, и ты немного выпил, так что несчитово». Робби в этой игре был восхитителен. Даже когда вис на Сандере, и горячо дыша ему в шею, требовал новую историю. — Мои «лживые» истории закончились. Так что теперь твоя очередь, — сказал он, притягивая Робби к себе, потому что того постоянно уносило куда-то в сторону набережной. — Я не знаю, что рассказать, — сказал он, честно глядя на Сандера своими восхитительными глазами, почти черными в ночном свете. Покрытый румянцем и веснушками на крыльях носа. Это было сущей пыткой. Наказанием за все то плохое, что Сандер когда-либо учинил. Наверное, все люди, которые получили от него зло, здорово над ним сейчас потешаются. — Неужели ни одной глупой истории? Робби покачал головой. — Я пиздец скучный. — Я не верю. — Ну, вообще-то…- он задумался, выпятил губы, но потом снова отрицательно покачал головой. — Нет, это не то. — Что «не то»? Все «то», если это хоть малость интересно…и хоть немного позорит твою честь, — усмехнулся Сандер. — Я хожу во сне, — вдруг выдал он. — Серьезно? — Ага. Причем конкретно так, могу походить. Однажды доходился до какой-то церквушки и высидел там утреню. — Да ладно, не пизди, — рассмеялся Сандер. — Серьезно. Обычно это случается, когда я нервничаю. В прошлом году было во время экзаменов. А раньше мама меня даже привязывала. Но это все хуйня. На самом деле, лунатик запросто развяжется и пойдет дальше. — Ну, ты чудной, — восхитился Сандер. — На самом деле, ничего чудного в этом нет. А тем монахам не очень понравилось, что я сидел на их утрене в одних трусах.Но кое-кто смеялся, конечно. Сандер остановился, все еще придерживая Робби, и громко рассмеялся. — Чтооооооо? — Прости…господи, просто…но это так забавно! — Я рад, что повеселил тебя, — с притворной обидчивостью произнес Робби. — Но это серьезные вещи. — Конечно, конечно. — Это опасно, — не унимался Робби, чуть не споткнулся, но Сандер снова его поймал. — Сдается мне, ты в опасности, когда ходишь и не во сне. Кстати, мы хоть правильно идем? Робби кивнул. — А во сне болтаешь? Я вот болтаю, — сказал Сандер. — На всяких непонятных языках. — Моя мама тоже болтает, — обрадовался Робби. — Но вообще, обычно, она поет. — Неужели? Сандер поверить не мог в то, что это происходит. В то, что они идут и так спокойно говорят с друг другом, даже после того, что случилось. Поверить не мог, что не чувствует никакой скованности, и что Робби как будто не чувствует себя не в своей тарелке, что Сандеру позволено даже вести его. Он думал, что тот поцелуй станет настоящей трагедией, особенно для Робби. Но тот, казалось, даже думать об этом забыл. И Сандер не понимал, как это интерпретировать. То ли радоваться, потому что он ведь все равно собирался минимизировать их общение, то ли мучиться от того, что в голове и сознании Робби Сандер занимал настолько мало места, что тот поцелуй запросто можно было стереть из памяти. Но все складывалось даже хуже. Потому что Робби вел себя очень дружелюбно, а значит он привязался к нему, значит отстраниться будет тяжелее. Значит Робби не поймет, с чего Сандер вдруг стал так холоден к нему. Он попробует выяснить. А Сандер не сможет объяснить, так чтобы было убедительно. — А твоя мама? — вдруг спросил он, выдернув Сандера из его мыслей. — Что, моя мама? — Какая она? Я вообще ничего не знаю о тебе. — А хотелось бы знать? — поддел его Сандер. Робби сразу скуксился, надулся. Икнул, а потом попросил прощения. — Расскажи о себе, — упрямо выдал он. — Я родился в графстве Суффолк, в Бландерстоне или где-то поблизости, как говорят в Шотландии. Родился я после смерти отца. Глаза моего отца закрылись за шесть месяцев до того дня, как мои раскрылись и увидели свет.Даже теперь мне странно, что он никогда меня не видел, и еще более странным мне кажется то туманное воспоминание, какое сохранилось у меня с раннего детства, о его белой надгробной плите на кладбище и о чувстве невыразимой жалости, которую я, бывало, испытывал при мысли*… Робби внимательно слушал его вначале, а потом нахмурился и пнул в бок. — Клоун, — но сказав это, рассмеялся. — Что? Я пытался рассказать тебе о себе, но ты просто не умеешь слушать, Ийзерман. — А ты просто не умеешь быть серьезным, да? — Зачем? — улыбнулся Сандер. — Когда я серьезный, то становлюсь очень скучным. Тебе бы не понравилось говорить с серьезным Сандером. — А мне и с клоуном Сандером говорить не так, чтобы очень нравится. — Туше! — восхищенно выдал Сандер. — Но ты почему-то говоришь, а еще требуешь историй. — Просто не люблю идти в молчании. Накрапывал мелкий дождь. От сырости волосы Робби на висках и у лба закурчавились, а щеки порозовели. Сандер замечал, как иногда закрываются от усталости его глаза, и тогда прижимал его к себе крепче. — Долго еще идти? Робби открыл глаза, поглядел на него недоуменно. Как будто вообще не понимал, куда они идут и зачем. Мимо неслись редкие ночные машины, горели фонари, и прохожих почти не было. — Это ты написал письмо? — вдруг спросил он. И Сандеру в тот миг показалось, что асфальт затрещал у него под ногами, и что воды Шельды вот-вот выйдут из берегов. Он не мог догадаться. Никак не мог понять. Ведь Сандер не давал ему на это никакого намека, ведь правда? Ни одного крошечного намека. Он не мог понять, не мог. Это исключено. Наверняка, он говорит о каком-то другом письме. Или «письмо» это завуалированное, может даже, жаргонное значение для чего-то совсем другого. Но для чего? Что еще можно было иметь в виду под словом «письмо»? Ничего из того, что облегчило бы его состояние, забрало бы этот непонятный страх быть узнанным, не приходило Сандеру в голову. Он стоял, пригвожденный к месту этим вопросом, чувствуя какой-то нарастающий неясный шум в ушах и онемение всего тела, языка, как будто сработало какое-то заклинание, и теперь он слова не может произнести в свою защиту. Хотя мог же, запросто мог пошутить, поиздеваться над ним, вывернуть все так, что ему самому бы стало стыдно и неловко от своего вопроса. А между тем не мог. Соврать, глядя в эти глаза, которые снились ему по ночам, которые преследовали его, когда он читал, слушал учителя, или до измождения перекидывал мяч через сетку, постоянно пытаясь угнаться за самим собой, когда ночью в бессоннице бежал круги вокруг школы, истекая потом, даже тогда — даже тогда эти глаза стояли перед ним. И он пугался этого больше всего. Больше всего его пугало, что все это временное. Что Робби — это вещь, которую ему нужно заполучить во что бы то ни стало. Как в старые времена, когда радуга и мания несли его по миру, когда он легко получал вещи и людей, и выбрасывал их, вытряхнув из них душу. Нет, сейчас он не был в мании. Точно. Потому что таблетки помогали, потому что психотерапия делала свое дело, потому что он сам пытался быть дисциплинированным несмотря на то, что рядом был Робби. Но что, если однажды, это дало бы все-таки сбой? Что если в какой-то момент он бы вдруг решил, по непонятно, каким причинам, отказаться от таблеток и от терапевта? Он бы разрушил его. Его такого, слишком хорошего, с такими доверчивыми глазами. Разрушил бы даже в том случае, если бы удалось заполучить его, выдрать из мыслей Йенса, уничтожить эту глупую подростковую любовь. О, уничтожать он умел. Боже, как страшно. Каждое утро он просыпался, смотрел на себя в зеркало, пытаясь найти в своих чертах какие-то изменения, какие-то предпосылки к тому, что нужно бежать отсюда. Поскорее бежать, чтобы ударной волной его взрыва не накрыло никого, не накрыло Робби. Если бы он действительно любил его, то ушел бы отсюда. Из этой школы. Ушел бы прямо сегодня, потому что тогда было бы безопаснее. Но он не делал этого. Потому что Робби со своей улыбкой и глазами, со своим голосом уже вплелся в его тело и душу, как бы банально это не звучало. Он уже не представлял, какую жизнь можно вести без него. Есть ли она вообще, жизнь после Робби? Шум становился все громче и яростнее. Вопрос все еще висел в воздухе, и Робби все еще смотрел на него своими полупьяными, чудесными карими глазами. А потом что-то треснуло в небе, осветило собой всю улицу и две их одинокие фигуры, раздался грохот. И затем полило, так сильно, что уже ничего невозможно было вокруг разобрать. Сандер схватил Робби за руку. Впервые не за рукав, почувствовал его мокрые пальцы и широкую ладонь, и потащил куда-то под козырек какого-то закрытого уже ресторана. Конечно же, они промокли насквозь. Робби, как будто вмиг отрезвевший, стоял напротив, судорожно ловя ртом воздух, с мокрыми волосами, щеками и со слипшимися ресницами. Сандер подумал, что никогда ни до ни после он уже не увидит чего-то более красивого, и что никогда его уверенность в том, что он любит этого парня не была сильнее. Любит. Конечно же, он его любит. Робби провел рукой по лицу, смахивая дождевую влагу. — Черт, у меня ноги промокли, — он улыбнулся дрожащими от холода губами. На улице ревела и неистовствовала непогода. И речи не могло быть о том, чтобы куда-то идти под таким дождем. Сандер все боялся, что он повторит свой вопрос. Но Робби как будто и не собирался. Он был занят тем, что дрожал, потому что его тонкая тряпичная куртка не выдержала удара непогоды. Сандер был в кожаной куртке. И конечно же он немедленно ее снял. — Снимай свою. — Что? — удивился Робби. — Я говорю, снимай свою куртку, — прокричал он. — Зачем? — Затем, что ты вымок. На вот, возьми. — Нет! — взвился Робби. — Да! — Нет! — А я говорю, да! — разозлился его упрямству Сандер. — А мне похуй, что ты там говоришь! — не унимался Робби. Сандер на мгновение замер. — Ну и стой тогда, мерзни, придурок! — И буду! Это было так смешно и нелепо. Робби решительно смотрел на него. Решительно дрожа, Сандер не мог терпеть этого зрелища. — Ну, хоть сверху надень, — попросил он. — А ты? — Я не промок. У меня худи сухое под курткой, не помру. Возьми, — он снова протянул ему свою куртку. Пожалуйста. И только тогда Робби послушался. Стянул свою мокрую тяжелую куртку, кинул ее на металлические лестничные перилла. — Может, хоть вместе? — робко произнес он. — Что, вместе? — Вместе накинем. — Надевай уже, — нетерпеливо бросил Сандер. А когда Робби послушно надел, то Сандер еще и замок на нем застегнул. — Спасибо, мам, — хохотнул он. Сандер взглянул на него сверху вниз. — Мамочка вздохнет спокойно только когда доставит твою задницу домой. Робби лучезарно улыбнулся ему, а Сандер подумал — способна ли улыбка вызывать желание подохнуть от тоски?