Триггеры

— Звонила Ясмина, — это было первое, что Робби услышал, открыв глаза. И не то, чтобы он не любил Ясмину, но сейчас ему было на нее похуй. Похуй на все. Лишь бы эта жуткая головная боль съебалась бы куда-нибудь, и кто-то очень хороший приложил к его горящему лбу кусок льда. — Твой телефон сходит с ума с самого утра, мистер популярность, — Милан уселся перед его кроватью со стаканом воды в руках и таблеткой алкозельтцера. Робби повернул голову, уставился на него так, будто он говорил на каком-то выдуманном языке и совершенно ничего невозможно было понять. Таблетка «прыгнула» в стакан, зашипела, и уже один вид этого действа, заставил Робби почувствовать себя лучше. — Ты святой, — выдал он полузадушенным голосом. Приподнялся, чувствуя, как чуть ли не вся тяжесть мира наваливается на его голову и взял из рук Милана стакан. Милан странно смотрел на него, и явно хотел что-то спросить. — Ну так… Робби сделал глоток. Глянул на него исподлобья. — Чего? Милан лукаво отвел взгляд, типа «не делай вид, что не понимаешь, о чем я». — Кто это был? — и он почему-то кивнул на Робби. Робби машинально глянул на себя, и вся предыдущая ночь и день пронеслись у него в сознании. Он что, заснул в куртке Сандера? — Подержи-ка. Милан недоуменно взял стакан из рук Робби и так же недоуменно наблюдал за тем, как Робби снимает куртку, путаясь в рукавах. — Так кто это был? — не унимался он. — Знакомый, — буркнул Робби, отбирая стакан. — Знакомый, который был настолько добр, что отдал тебе свою куртку, сам остался в одной кофте, да еще дотащил тебя до дома? Знакомый, с которым ты час трепался на кухне, угощал пивом, а потом улегся спать в его же куртке, даже не спросив, может ему эта куртка самому нужна? Хороший знакомый, — самодовольно произнес он. — Черт, — простодушно выпалил Робби. — Он что, действительно ушел без куртки? — Мне кажется, ему и так было жарко. — Ой, да заткнись ты, Милан, — Робби махнул на него рукой. — Но какой красавчик, — Милан куснул ладонь. — Это просто знакомый, Милан. Угомонись. Да, и что за манера такая следить за мной? Почему бы тебе не спать в своей постели ночами, а не стеречь меня? — Я не могу, малыш. Мой ребенок, ходит неизвестно где, в такую непогоду, да еще и трубку не берет. Как я мог спокойно спать? — он даже горестно заломил руки, настолько вошел в образ. — Я не слышал звонка, и… — начал было Робби. — И я не твой ребенок, господи боже! — он рассмеялся. — Вы все тут мои дети! — Милан встал с пола. — Я должен заботиться о вас! — Ладно, ладно, — Робби отхлебнул еще глоток, решив согласиться с ним, пока тот не разразился еще какой тирадой. — А зачем звонила Ясмина? — Сказала, что придет сегодня, позаниматься. И чтобы ты был готов. А Робби был совсем не готов. — А кто еще звонил? — Можно подумать, я твой секретарь и должен отвечать на все твои звонки, — обиженно буркнул Милан. Но это было напускное, Робби это сразу понял. — Ты не секретарь, ты самый заботливый и самый милый на свете человек. — Звонил Йенс, — начал, моментально растаяв Милан, и присел рядом. — Передаю дословно «Робби, какого хуя ты не берешь трубку», — он скривился, говоря это. — Я сказал, что ты спишь. Потом звонил твой отец и спросил не хочешь ли ты зайти к нему в гости, я сказал, что ты сейчас в душе, и обязательно ему перезвонишь. Потом…- он замялся. — Что? Говори? — Потом звонил какой-то неприятный человек и обозвал тебя «членососом». Номер не определился, и я даже не успел ничего ему ответить. Робби вздохнул. — Милый, у тебя какие-то проблемы? — Да никаких проблем. Просто после тех посланий какие-то кретины решили остроумно шутить надо мной. Забей. Но по изменившемуся лицу Милана, Робби понял, что «забивать» он не собирается. — Что еще они делают? — Милан, я же сказал… — Робби, это не шутки. — Шлют мне смс-ки с поревом, звонят и пишут сообщения, листовки развешивают по школе. Хуйня это все. Схлынет, — он залпом допил воду. — Робби… — Милан, я сказал, что все нормально, окей? Мне плевать, что они делают! Это ребячество, — он усмехнулся. Все это действительно казалось ему теперь ребячеством, и он поспешил перевести тему. — Ясмина сказала во сколько придет? — В три, кажется, — тихо ответил Милан. — Черт, уже почти два! А я выгляжу как дерьмо и воняю, — вдруг спохватился Робби, начал снимать с себя носки, расстегнул ремень на брюках, а потом уставился на Милана. — Может, ты выйдешь? Милан вышел, ничего не сказав. А Робби вдруг почувствовал себя виноватым. Не слишком ли груб он был? Конечно, он любил Милана, но иногда того бывало слишком много. Когда Робби снял штаны, Милан вдруг снова постучался, но не вошел. Просто протянул ему телефон через дверь. — Спасибо, и… Милан, извини. Я не хотел грубить. — Все нормально, Робби. Он ушел. Робби почувствовал, что ничего не нормально на самом деле. Ну, не хотел он ничего делать с этими шутниками, он не боялся их ни капли. И не хотел возни с директором. Если все это не причиняет ему неудобств, то к чему вообще разводить лишнюю суету. Он действительно был уверен в том, что в очень скором времени все уляжется, и все будут с веселым смехом вспоминать произошедшее. Даже те баннеры. Ведь их больше не было, так? Значит, все забудется. Такое всегда забывается, не о чем переживать. Голова еще немного болела, но он чувствовал внутри себя какой-то жар, и першение в горле. Боже, только бы не заболеть, подумал. После вчерашнего немудрено. Ведь он шел домой в мокрой обуви, хоть и в куртке Сандера. В куртке Сандера, вдруг снова пронеслось у него в голове. Она лежала на кровати, вывернутая и такое от нее было ощущение, будто она живая и вот-вот заговорит. Заговорит о вещах, о которых Робби слышать совсем не хотелось. Например, о том поцелуе. Глупости, ну было по пьяни, подумаешь. Только вот он, как сейчас, отчетливо помнил, как Сандер первый его об этом попросил, а потом еще и это «не сопротивляйся». Он вспомнил его голос, такой вкрадчивый, тихий, каким он никогда не разговаривал. Он все помнил. Даже свое идиотское «это ты написал письмо?». Боже. Он уселся на край кровати, схватившись за голову. Ну, какой же придурок, какой кретин, непроходимый тупица. С чего ему вдруг вообще такое в голову пришло, с чего бы такому как Сандер писать ему письма? Да еще и такие! Ты слишком высокого мнения о себе, Робби Ийзерман. Да и вообще, а как же Йенс? Откуда-то из очень далеких далей ему в голову вдруг вплыло это имя и все чувства, связанные с этим именем. Первая любовь, самая настоящая любовь, безответная, больная любовь, сильнее всего, что с ним случалось. Ведь так? Так? Он сделал небольшую задержку, прежде чем ответить себе — да. Да, черт подери, ничего не изменилось! Несмотря на письмо, несмотря на Сандера. Он же сам сделал выводы, тогда еще, вчера в этом проклятом баре — «не умеет любить», «влюбляться нельзя». Да и с чего бы Робби в него влюбляться? Ну, да, ему было с ним хорошо, ну да, поцеловались, ну да, куртка эта чертова. И еще всякие мелочи. Какие такие мелочи? Ну, например, такие, что ты хочешь его, Ийзерман. Даже сейчас, с похмелья, со стыдом вспоминая все произошедшее и стараясь все это отодвинуть, ты же хочешь его. Ты думаешь о нем. Ты подумал о нем прежде Йенса. Разве это ни о чем не говорит? Йенса, я тоже хочу, подумал он тут же, поэтому да, ни о чем это не говорит. Йенс со мной дольше. И даже сейчас, если бы его поставили перед выбором — Йенс или Сандер, Робби, не колеблясь бы сделал выбор. Ты придурок, конечно, ты бы сделал выбор. Йенс твой друг, бро, он с тобой с самого детства. А Сандер? Кто такой Сандер? Ты ничего о нем не знаешь? И как можно влюбиться в человека, ничего не зная о нем? Тебе хочется его, но кто даст гарантию, что после первого или даже второго раза, когда это произойдет, тебе не захочется уйти от него? Ты до сих пор так и не понял, кто он такой на самом деле. И да, у этого твоего Сандера есть девушка. И у Йенса есть девушка. А ты в полной жопе. Но встречаться с кем-то ради галочки? Лишь бы отвести чьи-то подозрения? Это было так противно ему. Хотя, он ведь и думал об этом раньше, когда познакомился с Нор. Он представить себе не мог, каково будет этой девушке, которая, может, даже полюбит его, каким надо быть мерзавцем и трусом… Впрочем, эту роль мерзавца и труса он уже не раз примерял. Ничего такого, простые свидания, поцелуи, глупые разговоры. Они оба знали, что это ни к чему не приведет. Просто убивали время, и особенной вины Робби за это не чувствовал. Он умел быть милым с девушками, он умел сделать их центром вселенной, и слушать умел, а больше им ничего и не было нужно. Может, ему просто везло? Может, они и сами чувствовали, «какой» он. Никто из них не уходил от него в слезах, все получалось мирно, они даже дружили потом. Одной такой «бывшей» Робби как-то даже помог отделаться от назойливого бойфренда. Он в тот день получил своего первого «фонаря», а Йенс еще и пиздиться за него пошел. Хоть Робби умолял его этого не делать. Йенс забирал его к себе в те времена, когда в семье было совсем тяжело. Йенс слушал все его нытье по поводу отца и матери, Йенс таскал его на тусовки, знакомил с людьми, выводил в свет, ведь Робби от природы никогда не был особо общительным. Это потом он «раскрепостился». Йенс был с ним почти всю жизнь. А Сандер меньше месяца. Может и была в нем эта влюбленность, Робби не отрицал, но она не сравнима была с тем, что он испытывал к Йенсу. И ничего бы не изменилось. Опять-таки, потому что и у Сандера, и у Йенса были девушки. Робби снова взглянул на куртку. Подцепил рукав, потянул ее к себе. Кожа зашуршала, заскрипела. Он бездумно растянул резинку на рукавах, погладил гладкую внутреннюю подкладку. А затем надел куртку на себя. Теплая. Но это было уже не тепло Сандера, его собственное тепло, впитанное за ночь. Он застегнул ее доверху, уткнулся носом в ворот. И черт подери, несмотря на тепло, впитавшееся от Робби, она все равно пахла Сандером. Его сигаретами, даже его дезодорантом. Он сунул руки в карманы, нашел там зажигалку, покоцанную Зиппо, смятый магазинный чек, какие-то крошки, пару монеток, и положил все обратно. Кроме зажигалки. Открыл крышку, щёлкнул пару раз колесиком, а потом и ее тоже убрал в карман. Видел бы его сейчас Сандер, сколько бы шуточек он над ним отмочил бы. В этом плане с Сандером было совсем иначе. С Йенсом они, например, тоже шутили над друг другом, и Робби никогда бы Йенсу не признался в том, что иногда он чувствует себя униженным, он не мог это объяснить. Даже не униженным, нет, подавленным что ли. Ему хотелось пошутить в ответ так, чтобы Йенс обязательно оценил, чтобы не счел за грубость. С Сандером такого не было. Все получалось легко, даже если Робби нес околесицу, ему за нее не было стыдно. Так же в куртке, Робби лег обратно на постель, и только пролежав какое-то время, ощутил, что что-то там есть во внутреннем кармане куртки. Ну, есть так есть, он, итак, обшмонал чужие карманы, что теперь, еще и во внутренний лезть? Он недолго колебался. Расстегнул куртку и полез-таки по внутренний карман. Довольно глубокий. И выудил оттуда что-то вроде записной книжки в мягком переплете. На ней было изображено какое-то диковинное здание, похожее на пряничный домик. Робби улыбнулся. Это было здание сторожки в парке Гуэль, в Барселоне. Это место он хорошо помнил еще со школьной экскурсии, хоть прошло почти пять лет. В этой записной книжке ничего не было, ни единой пометки, но Робби вдруг понял, что это не совсем записная книжка. Страницы в ней были плотнее, грубее и не такие светлые, как в обычных записных книжках. К тому же не были разлинованы, не было дат и уголков для заметок, календарей, ничего такого. Это вообще не была записная книжка вдруг понял он. Погладил шероховатые листы и внезапно его осенило… Открытие, которое он сделал, показалось ему таким невероятным, что он пролистал и перетрогал каждый лист, и заметил, что в паре мест у корешка листы были выдраны. С бьющимся сердцем он сидел минуты три. А потом вдруг вспомнил. Письмо! Его письмо! Оно ведь было в промокшей куртке! А куртку он вчера повесил на перилла возле ресторана! Неужели… В трусах и кожаной куртке он выбежал в коридор, благо там никого не было. Куртка висела в прихожей, зацепленная на несколько крючков, чтобы быстрее подсохла. Робби с облегчением выдохнул, а потом схватил ее и ломанулся обратно в комнату. Письмо было на месте. Немного сырое, но целое. Робби раскрыл его Спасибо… Я люблю тебя. Вот так запросто. Написать это было легче всего на свете… Я очень хочу быть хорошим для тебя, хоть тебе это и не нужно, я точно знаю… Я хочу стать лучше, и клянусь, что с этого дня я тебя не побеспокою… Он пробежал все эти строки глазами. Он знал это письмо почти наизусть. Почти наизусть знал и бумагу, на которой оно было писано. И эта бумага была точно такой же, как из «записной книжки» Сандера. Он сидел в ступоре, уставившись на собственное темное отражение в мониторе выключенного компьютера. Этого же не может быть, так? Он не мог так безоговорочно попасть вчера в цель? Тот вопрос…почему он вообще задал его? Ему хотелось, чтобы это был Сандер? Или его пьяный, но не совсем уж глупый мозг внезапно сопоставил парочку деталей и пришел к простейшему выводу. Его захлестнуло жаром. Ему хотелось немедленно пойти искать Сандера, спросить у него снова, и надавить, если будет отпираться, потому что он был почти уверен. Никто из его знакомых не написал бы так, и никто из его знакомых, черт подери, не знал Катулла. Сандера не было в его жизни, и тут он внезапно вылез и захватил собой почти все его скучное существование. Это не могло быть просто совпадением. Это точно он! Боже! Но, а как же тогда Бритт…как же…выходит он тот самый трус, который может использовать девушку, чтобы… Нет, нет! Трус бы не пошел на такие поступки, ни за что! Но есть ведь разная храбрость. Можно избивать свою жену дома, втихаря, и быть бравым воякой на пожаре, на войне. С этого дня я тебя не побеспокою… Прощальный ужин… Робби зажмурился. На этот раз не помогло. Ничего из его памяти и воображения не пропало. А самое ужасное — сегодня суббота, завтра воскресенье. Они не смогут поговорить до понедельника, и номера у Робби его не было. Да и как говорить о таких вещах по телефону. Это будет агонией. Он взглянул на часы. Было почти 14:30, а он до сих пор сидел в трусах и куртке, не принял душ и не чистил зубы, скоро придет Ясмина и им придется говорить о биологии. О предмете, который сейчас заботил Робби меньше всего на свете.