Триггеры

— Ты дважды! Дважды нарушил свое обещание не ходить за пределы школы! — Филипп! Не ожидал увидеть тебя тут в такое время, — смеясь воскликнул Сандер. — Вот именно поэтому я и пришел. Ты дал мне слово, дружок. — Я думал, ты знаешь, что я их держать не умею. Дасет сурово взглянул на него. — Ну, ладно, ладно. Шучу. Мне просто захотелось прогуляться. Я ведь вернулся, все в порядке. Только вот промок немного, — он снял ботинки и устало откинулся на свою кровать, все еще глядя на суровое лицо дяди. Как ему объяснить, что нужно было выйти, чтобы увидеть ЕГО. Как объяснить, что вообще-то не рассчитывал на встречу, как объяснить, что только что, вернее около часа назад с ним произошла самая волшебная вещь в мире? Он пришел к дому Робби, ни на что не рассчитывая, стоял там как кретин полтора часа, ночью в этот сумасшедший ливень, глядя на темные окна его комнаты, и тут вдруг свет, открытое окно, в этом окне Робби. Он глазам своим поверить не мог. Понимаешь ли ты, Филипп, что сегодня я в чудеса поверил? — Твоя мать передала тебе одежду и еще какую-то мелочь. И на вот, деньги еще. — Деньги? — рассмеялся Сандер. — Зачем мне тут деньги? — Пригодятся, на всякий случай. — У меня пока есть, и этого хватит с лихвой. Я не возьму. — Я не собираюсь с тобой спорить, мальчишка. Бери и все. — Это от НЕГО? Филипп тяжело вздохнул. — Пора с этим заканчивать, Сандер. Он все-таки… — От НЕГО? — игнорируя переспросил Сандер. — Нет! — Дасет нетерпеливо бросил сумку рядом с кроватью. — Это от меня. Могу я хоть иногда побыть щедрым дядюшкой? — Можешь, но не сегодня. Мне и вправду не нужно лишнего. — Да уж, затворничество творит с тобой чудеса. — Скажи! — воодушевился Сандер. — А еще таблетки. Раньше я бы эти твои деньги сам бы выкрал, — он рассмеялся, — Ты все еще хранишь заначку в банке из-под кофе? — Неужели ты думаешь, я такой дурак, и не замечал, как ты оттуда подворовываешь? — Черт, — Сандер расстегнул куртку, бросил ее, не вставая, на стул. С нее тут же закапало. — Не шляйся ночами по городу. Я тебе это запрещаю. Серьезно. — Больше не буду, — тоже серьезно ответил Сандер. — И почему я тебе не верю? — Потому что я врун и психопат? — Не говори так. — Ладно, не буду. — Раз уж на то пошло…не хочешь поужинать завтра со мной и Натали? Сандер удивленно глянул на него. — Ты же… — Да, да, я сказал, что ты нарушил слово и все такое, — нетерпеливо докончил за него Дасет. — Но я все равно не представляю, как ты будешь год оторван от семьи. Я не предлагаю тебе ужинать в отчем доме, заберу тебя к себе, поужинаем, и сразу верну на место, — он неловко улыбнулся. — Я был оторван от семьи больше, чем год. Ничего со мной не случится, Филипп. — Но случится с нами, — буркнул он. — Что же? — Не вынуждай меня говорить всю эту сентиментальную чушь. Ну ладно, мы скучаем по тебе. Я-то уж ладно, вижу тебя каждый день, но остальные. Твоя мать, отец… — Не продолжай пожалуйста. — Слушай, я признаю, он осел, и то, что он сделал простить тяжело, почти невозможно. Но…он исправился, и твоя мать… — Я не вернусь туда, Филипп. А если принудите, сбегу. И сбегу даже оттуда, куда упечете. — Не говори глупостей, никто никуда тебя не упечет! — не выдержал Дасет. — Ты почти совершеннолетний. Я позабочусь о том, чтобы никто и пальцем тебя не коснулся до восемнадцатилетия. Я просто не хочу, чтобы…короче, ты не должен закрывать себя от мира, лишь бы твоим родителям жилось спокойно. С чем бы им ни пришлось столкнуться, они твои родители, и они обязаны защищать тебя, любить тебя, несмотря ни на что. — Красивая речь, — с улыбкой произнес Сандер. — Жаль, что ты не мой сын, я бы тогда… Сандер сел ровно, заинтересованно глянул на него. — А, ладно, — он махнул рукой. — Но учти, школа закончится. Тебе придется выйти в мир и показаться, и столкнуться со всем, от чего или от кого ты там прячешься. — Я придумаю что-нибудь. — Ты такой же невыносимый, как и твой отец. Что бы там не говорил, а вы похожи гораздо больше, чем тебе кажется. — Филипп, — Сандер поднялся с кровати. — Я действительно очень устал, и не настроен пускаться в дебри семейных отношений. — Завтра тренировка, и благодаря тебе, я должен заменить там этого придурка Бенни. — Кстати, о Бенни…это не твоих ли рук дело? — сурово спросил Дасет. — Моих? Да с чего бы? — невинно поинтересовался Сандер. — В самом деле, ты теперь всех собак собираешься на меня спускать? — Ну ладно, ладно, не начинай. Играл он и вправду хреново, так что я даже рад… Ну, то есть… — Директор! — Угомонись, — Дасет шутливо пихнул его обратно на кровать, когда он поднялся, чтобы произнести какую-то убийственную речь про безответственность и взрослых. — Я сделаю из твоих «Крутых перцев» команду мечты, вот увидишь. — Что, и Университет победят? — скептически поинтересовался Дасет. — Да как два пальца…то есть, конечно. — Через три дня? — Да хоть завтра вечером! Дасет рассмеялся. — Мне нравится это в тебе. Ты оптимист. Черт, несмотря ни на что, ты самый большой оптимист на свете, и выдумщик, — он ласково потрепал Сандера по голове, а потом взглянул на него с какой-то грустью. Потому что меньше всего на свете ему хотелось, чтобы этот самый «оптимист», и «выдумщик» прозябал в этой школе, прятался от мира, стеснялся себя. Если бы только можно было ему как-то помочь… — Если победим, организую праздничную вечеринку, прямо тут, в школе. Только без алкоголя. — Ну-ну, — поддел его Сандер. — Ладно. Я сказал Натали, что мне нужно за вином для завтрашнего вечера. Повезло, что она спит, как убитая и не поинтересовалась, почему я еду за вином в три часа ночи. Тебе что-нибудь еще нужно? — спросил он напоследок, уже у выхода. Но Сандер отрицательно покачал головой. И когда Дасет уже вышел, Сандер выглянул через дверь, окликнул его: — Филипп? — Да? — Спасибо тебе. Дасет только кивнул и ушел. И Сандер тут же бросился на кровать. Уставился на растрескавшийся потолок. Сна не было ни в одном глазу. Он резко поднялся, метнулся к своему столу и выудил оттуда лист бумаги. Это был рисунок. И, конечно же, этим рисунком был портрет Робби. Он постарался сделать его почти фотографически верным. Робби тут был грустный. Он вообще почти всегда бывал грустным. Что там бродило в его голове? В принципе, Сандер знал. И когда он вспоминал об одной причине его грусти, о той самой, которая постоянно ходит рядом и совершенно не подозревает о том, что она является этой самой причиной, когда Сандер вспоминал об этом, ему хотелось… Ему хотелось, чтобы чертов Йенс открыл свои глаза пошире и увидел то, что Сандеру было очевидно. И что тогда? Он взял рисунок, немножко малярного скотча, поставил стул на кровать, и влез на него, хоть вся эта конструкция из стула и кровати угрожающе шаталась, прилепил «Робби» к потолку, и довольный спрыгнул сначала на кровать, потом на пол. А затем, убрав стул, улегся обратно. Робби грустно смотрел на него с потолка. Вообще, он же с самого начала ничего такого не планировал. Он не планировал с ним дружбы, и уж тем более он не представлял себе ситуацию, в которой они могли бы поцеловаться. То есть, может во снах, в фантазиях, конечно, но на яву… Тот день все еще не шел у него из головы, и как он добирался потом сюда к себе, как в бреду, ему было страшно, как и много раз до этого, страшно, что забыл принять таблетки, что все эти чувства в нем только потому что таблеток нет. Но когда вернулся и посчитал таблетки, когда взглянул в свой ежедневник, куда аккуратно вписывал все, он понял, что все в порядке. То есть, ничего, конечно, не в порядке, но не в таблетках дело. Он был счастлив, абсолютно счастлив первые часа два, а потом вдруг провалился в черное и безвылазное болото отвращения к себе. И это снова произошло внезапно, как по щелчку. Что я делаю, спрашивал он у себя. Чего добиваюсь в конце-то концов. Хочу, чтобы он полюбил меня? Чтобы забыл Йенса? Это ты мог бы забыть кого-то от одного поцелуя, сказал он себе. Но не Робби. Зачем ты попусту тревожишь его покой? Из одного только эгоизма. Если по какой-то странной и нелепой случайности, он вдруг полюбит тебя, что ты будешь с ним делать? Держать его тут, возле себя? Вы будете ходить на романтические ужины в школьную столовую и устраивать прогулки по школьному двору. Однажды ему это надоест, он упросит тебя, и вы выйдете в город. Конечно, ничего не случится. Как не случилось в тот день. Не случится и во второй раз, может даже в третий. А потом к тебе подойдут на улице, спросят тот ли ты чувак, который… Он зажмурился, даже продолжать не хотелось. А когда открыл глаза, грустный Робби все еще смотрел на него с потолка. Я не смогу ему объяснить, подумал Сандер. Испугаюсь, не захочу его пачкать, и сбегу. Как всегда делаю. Я всегда сбегаю, когда прошлое стучится в мои двери. Так что и вправду, пора оставить его в покое. С самого начала, ты рассчитывал только на то, что будешь смотреть на него, ты будешь тенью, всего-то, потом все пошло не так, а сейчас вообще превращается в катастрофу. И вот пока этой катастрофы не случилось, тебе нужно обрубить концы. Как ты и планировал. Пока он еще не влюбился. Боже, как самонадеянно. Нет, не так, пока ты не сделал чего-то, за что он тебя возненавидит. Тебе нужно отстраниться, сделать так, чтобы он меньше попадался на глаза, самому меньше попадаться на глаза. Ты сможешь? Сможешь хоть раз в жизни отказаться от того, чего тебе вдруг до нелепого сильно захотелось? Ведь, обычно, ты не отказываешь себе, так? Ты, как капризный мальчишка, привык хватать с полок в магазине все, прежде чем получишь родительское разрешение на покупку. Тебе придется быть острожным. Не слишком грубым, и не слишком добрым. Индифферентным. Таким, чтобы он в конце концов потерял к тебе интерес. А это очень легко сделать. Ты всего лишь вспышка в его жизни, яркая, забавная, конечно, но рядом с ним всегда горит огонь. Тебе такое не переплюнуть. Понял? Он кивнул самому себе. Бритт тебе поможет. Потому что когда он спрашивает Бритт, почему она всегда возвращается к нему, она отвечает: — Ты классный, красивый, крутой, талантливый и все оборачиваются на нас, когда мы вместе. — Но я не люблю тебя. — Я тоже тебя не люблю. Это не обязательно, чтобы быть вместе. Звенья в этой цепи вместе, — она тогда трепала свой браслет, — Но они, знаешь ли, не влюблены в друг друга. Бритт все о нем знала, и никому не болтала. И он действительно не понимал ее мотивов, даже после того, как она объяснила. Он не заметил, как заснул. Проспал всего часа два. Всегда было забавно делать вид, как будто ты приходишь в школу откуда-то из вне, еще забавнее было прощаться с одноклассниками, придумывая всякие причины, по которым ему нужно задержаться. В принципе, никто особо не спрашивал. Он не завел тут друзей, даже после той идиотской выходки с рыбой. Врать Бритт было сложнее, но она знала, что он готов сидеть, где угодно, лишь бы, как можно позже вернуться домой, поэтому не докапывалась. Он всегда рано просыпался, принимал душ и умывался в школьной раздевалке. Это было похоже на то, как если бы он жил в каком-нибудь частном пансионате. Правда, в этом пансионате не было завтраков, но Сандер ненавидел завтракать. Любая еда с утра вызывала у него приступы тошноты, поэтому отсутствие завтрака совсем не напрягало. Потом шел либо сразу в класс, либо в библиотеку, иногда высиживал до звонка на школьном дворе. У него было много времени на то, чтобы читать, учиться, заниматься спортом и думать, думать, думать. Иногда, по старинной привычке ему хотелось раздобыть снотворных, закинуться ими и заснуть сразу, так чтобы любой отход ко сну не сопровождался этими бесконечными думами. Но он держал себя в руках. Пока это получалось. — Подаешь в зону конфликта, понял Дрисен? — Да, тренер. За то короткое время, которые он занимался, Сандер успел полюбить волейбол. Мысли как-то сами по себе отключались. Он думал только о мяче, и о том, чтобы выполнить свою задачу в команде. — Добивай до пола! — Если у тебя получится выполнить этот съем, Госсенс, я тебя расцелую! — Не надо, тренер! Ему нравился даже тренер, и парни, хоть и были туповаты, но тоже были неплохими.  — Дрисен, в связующего! Разыгрываем крест! Почти абсолютная прекраснейшая пустота. Он готов был гонять этот мяч сутками напролет, если бы это позволяло оставаться в таком состоянии. — Мертен, меняешь Дрисена! Удары, атаки, блокировки, подачи, скрип кроссовок, сигнальные свистки, шумное дыхание, крики тренера — все это позволяло забыться, и Сандер был благодарен Филиппу за то, что однажды намекнул ему об этом месте. Он заменился и ушел в раздевалку, чтобы сменить футболку. Его голова горела, кровь бурлила от игры, от азарта, кожа полыхала. Ему казалось, что, если облить его сейчас холодной водой, пар пойдёт. Он не собирался задерживаться в раздевалке дольше минуты. Он хотел молить тренера, чтобы вернул его в игру, потому что он совсем не устал. Потому что готов играть до кровавых мозолей. Но все эти его «хотел», «не собирался» вылетели в трубу, стоило только ему войти в раздевалку. Первым делом он заметил даже не Робби, а его синяк под глазом, да он был замазан. Но по припухлости, по отеку, по тому, как глаз был немного прикрыт и по тому, сколько тонального крема было наложено вокруг глаза, Сандер мгновенно понял, что там все серьезно. Он знал о таких вещах, сам получал не раз. Он знал, что это тошнота, рвота, боль, шум в ушах, что это ужасно. Конечно, не конец света, но все же… Он охренел. Так же, как охренел Бенни, когда Сандер ниже его ростом, сломал ему нос одним четким ударом. Так же, как он охреневал от того, сколько крови при этом полилось. Он охренел с того, что кто-то посмел поднять на Робби руку. От того, что этот кто-то сейчас спокойно ходит по земле, смеётся, разговаривает и вообще живет. Но ещё больше он охренел с того, что не сможет теперь спросить у Робби, кто это сделал. Что этот его суперплан по отделению Робби уже запущен в производство и его уже не снять с конвейера. Кто-то ударил Робби…в голове, кроваво красными буквами написанная, пронеслась эта надпись. Если он только узнаёт, если только увидит того, кто это сделал… Кто-то ударил Робби, снова повторил он про себя, почти в панике. Сколько ещё носов и пальцев ему нужно будет сломать, чтобы люди поняли, что Робби трогать нельзя, что нельзя слать ему эти омерзительные сообщения, трогать его, распространять тупые листовки, что Робби неприкасаем. Он запутался в этих мыслях, но начал думать, кто мог это сделать, потому что тех, кто мог ЗДЕСЬ он уже устранил. Оставались люди извне… Робби что-то говорил, что-то спрашивал у него, и Сандер в жизни своей ничего сложнее не делал, отвечая на его вопросы с постной миной, почти издеваясь над ним. Как же он ненавидел себя в эту минуту… — …Мне нужно быть влюбленным по уши, чтобы кого-то поцеловать? Вылезай из девятнадцатого века, Ийзерман, или в каком ты там до сих пор сидишь. Почему он не может любить чисто, «высоко», боже, почему к нему всегда пристает вся эта грязь, все эти животные инстинкты, которые делают из него зверя, чудовище. Робби совсем его не стеснялся. Он даже не подозревал, какой силой, какой властью над ним обладает, и то, как сломило сейчас Сандера от одного вида этой беззастенчивой и такой простой наготы. Положи это на место, Сандер милый, как будто услышал он голос мамы, это слишком дорого. И вообще ты плохо себя вёл. Да, господи, да, всемогущий, я был плохим, я делал ужасные вещи, но неужели я был настолько…что ты позволил мне влюбиться в него. За что? Неужели из всех твоих наказаний это было самым худшим? Ведь вот он…вот его кожа, я вижу его ключицы, обтянутые этой кожей, его живот, он так близко, что я родинки могу на его теле посчитать, он разговаривает со мной, он все понял. Ты даёшь мне лучшее из того, что у тебя есть и не разрешаешь коснуться. Я даже не подозревал, я ведь и подумать не мог, что он такой…что невыносимо смотреть на то, как он босой ходит по этой раздевалке, как болтает о чем-то. И знаешь что, я могу думать только о том, что километры бы прополз за этими босыми ступнями, я могу думать о том, что хочу целовать их, о том что хочу упасть перед ним на колени, я хочу быть с ним во что бы то ни стало, но не могу, не могу. — Ладно…меня ждут… Уйти, уйти отсюда. Потому что невыносимо смотреть на него. Потому что все пути уже отрезаны, ты свой план выполнил, оставь его, наконец, в покое. Боже, если бы это было так легко. Когда он вернулся в зал, рука горела. Да, даже после бесконечных подач, дигов и дриблингов, его загрубевшая рука, горела от одного только прикосновения к этой коже. Ему хотелось опустить ее в воду, сделать что-то, чтобы это чувство исчезло, чтобы эта буря в нем, наконец, прекратилась, потому что все уже было уничтожено. Что там еще оставалось? Оказалось, что кое-что все же осталось. Когда он снова встал в свою позицию, тренер Ингер вдруг рассмеялся. — Его Величество Герцогиня Ийзерман решили почтить нас своим вниманием, — он склонился в шуточном реверансе. Ненавижу его подумал Сандер, хоть бы прямо сейчас его молния ударила или свалил инсульт. Хоть бы выстрелить в него сейчас, хоть бы стереть его с лица земли, чтобы больше никогда он не смел отпускать своих дурных шуточек. Он чувствовал, как сходит с ума. Как будто из его карточного домика разумности кто-то очень подло вынул самую нижнюю карту. Все трещало и ходило ходуном. Робби в ответ раскланялся с тренером, показал средний палец какому-то зубоскалу. Пока он шел к своему месту, не глядя на Сандера, туда, где уже сидел Йенс и еще кто-то из его друзей, Сандер смотрел на него. Он не беззащитен, вдруг пронеслось у него в голове. Ему не нужна твоя помощь, и те мерзости, что ты сотворил с теми людьми. Он не забитый, затюканный щенок. Он тот, у кого хватило смелости подойти к тебе и спросить о том, что его тревожило. Какова в его голове была вероятность того, что ты не поднимешь его на смех? Девяносто девять к одному? И он все равно подошел. Ты слабак. Ты делаешь все исподтишка. Он наблюдал за тем, как они переговариваются с Йенсом. Заметил, что что-то между ними изменилось. Что Робби улыбается как-то по-другому, а Йенс как будто смущен. Сандер мало знал Йенса, но он уж точно знал, что смущение не входит в диапазон его эмоций. — Стоффелс, бери своих девочек, и три круга трусцой! — крикнул тренер. Рука горела невыносимо. Сандер слышал, что тренер и ему что-то прокричал, но он не мог сдвинуться с места, увидел, что в него летит мяч, но стоял как истукан, а потом был удар, он услышал, как зазвенело внутри мяча, и как голова дернулась в сторону. Он выстоял. Захлопал глазами, потряс головой. — Дрисену надели на уши! — засмеялся кто-то. И Сандер тоже улыбнулся. А потом рухнул на пол.