Триггеры

— Знаешь, о чем я подумал? — Просвети меня, чувак. — Мы должны найти его. — Кого? — Того, кто написал письмо. Робби тяжело вздохнул. — Зачем? Он же ясно дал понять, что не хочет, чтобы его искали. — А мне по бую, чего он там хочет. Ты вдумайся только, — Йенс отбросил джойстик. — Такое не напишешь просто так, это как же его корежит… — он вдруг посмотрел на Робби оценивающе. — Черт, я бы сказал, что завидую, но… — он откинулся на диван. — Тебя так же корежило, да? Робби закатил глаза. С тех пор как они пришли домой, поели и сели рубиться в приставку, Йенс уже раз сто заводил тему о бывшей влюблённости Робби. — Я писем тебе не писал. — Потому что ты сыкло. Может, я бы проникся. — Так все, мне начинает надоедать, — Робби вскочил с дивана, но Йенс схватил его за руку и Робби плюхнулся обратно. — У меня созрел охеренный план. А ты даже послушать не хочешь? — Какой такой план? Мне это не понравится, да? — План крутой. Знаешь, что отлично двигает таких вот тайных любовничков? — Понятия не имею, — Робби сложил руки на груди. — Он там сидит в своей норе и думает, что ты тоже один-одинёшенек. Ему спокойно, понимаешь? А надо сделать, чтобы было не спокойно, пощекотать его, где следует. Он думает, что ты никуда от него не денешься. А надо сделать так, чтобы делся. — Ты хочешь организовать мое похищение что ли? — хохотнул Робби. — Ревность, дружище. Во все времена люди делали очень тупые поступки из-за ревности. — Боже, это так банально, — Робби устало закатил глаза. — К тому же, у меня нет кандидата на…ты шутишь что ли? — Твой покорный слуга готов пожертвовать своей репутацией. — Нет, я ни за что в жизни не соглашусь на…да ты охренел, у тебя девушка вообще есть! Кто вообще поверит? — Ну, малыш, я не предлагаю тебе длительных отношений, уж прости. Нор не обидится, я ей все объясню. — Во-первых, это абсурд, во-вторых, нет, а в-третьих — не ты ли мне недавно говорил, что этот чувак трус и слабак, что такие вопросы надо решать в открытую и все такое? — Говорил. Но разве человек не имеет права передумать? И к тому же, я не знал про письмо. Если он не какой-то квазимодо с горбом и тремя руками, то я вообще не понимаю, к чему эти игры. Если он любит тебя, то, может, думает, что вы просто играете в разных лигах, — он подмигнул. — Ну, знаешь… — Я понял. — А если узнает, что вы все-таки в одной лиге, может выйдет из укрытия. Господи, тебе разве самому не интересно узнать, кто это? — Нет, — упрямо заявил Робби. У него была и еще одна причина, по которой он не хотел этой авантюры, но говорить про это Йенсу не хотелось. — Но почему? — удивился Йенс. — Потому что я уважаю чужие желания. Йенс хотел ему что-то возмущенно возразить, когда в коридоре вдруг послышался шум. Кто-то пришел. — О, пацаны, — Сенне бросил пакет с чем-то на столик. — Зои еще не приходила? — Неа, — ответил Робби. Сенне взглянул на него внимательно, даже с гордостью. — Ты все-таки всек им, да? — Что? — Ну, это, — Сенне кивнул на его глаз. — Молодец. Никто не говорил, что ты выйдешь чистеньким, но хорошо, что все-таки решил разобраться. — Ага, — буркнул Робби, и с силой принялся давить на кнопки, стараясь не смотреть при этом на Йенса. — Ладно, я к себе, — Сенне махнул им рукой и исчез. — Я такой урод, — замогильным голосом произнес Йенс. — Прекрати. То, что ты урод мы уже выяснили и даже смирились с этим, разве нет? — улыбнулся Робби. — Стой…а про кого… И, конечно, же пришлось все ему рассказать. И про сообщения, и про Бенни, и про нос сломанный, и про то, что сообщения внезапно перестали поступать, и что Робби думает все это дело рук того чувака с письмом. — Он псих, — резонно выдал Йенс. — Но я его не осуждаю. — Ну, учитывая то, что вся эта волна была спровоцирована его же действиями… — Погоди-погоди, это что получается, я тоже под угрозой? — он заливисто рассмеялся. — Это не шутки, Йенс. — Я его не боюсь. Пиздец, мы как будто в фильме каком-то. Все, что рассказал ему Робби его как будто не только не напугало, но завело еще больше. Робби вообще перестал его понимать. — Мы его выловим, вот увидишь. Робби отложил джойстик, глубоко вздохнул, убрал со лба волосы, лезущие в глаза, и повернулся к Йенсу, который был прямо-таки одухотворен своей гениальной идеей и, кажется, вообще ничего слушать не хотел. — Йенс? — Да, дружище? — Я не хочу никого ловить. Я не хочу никаких дурацких операций, которые ты там выдумал себе. Я понимаю, что твоя активность может быть продиктована какой-то виной, которую ты, может быть, (я не утверждаю) испытываешь передо мной, но пожалуйста, послушай меня — мне ничего из этого не нужно. И я ни в чем тебя не виню. Ты не виноват в том, что я в тебя влюбился. В конце концов, ни я, ни ты не могли бы это контролировать. Это просто произошло, и это закончилось. Понимаешь? — он взглянул ему прямо в глаза, чтобы удостовериться, что Йенс действительно понимает. — И еще, я не знаю, так ли это, но ты так же не должен винить себя в том, что какие-то уроды слали мне эти смс, а ты об этом не знал. Это уже не имеет никакого значения, ты не моя мамочка, и ты не обязан меня защищать. Но если из-за твоих действий, не знаю уж, что у тебя там на уме, ты пострадаешь — вот этого я себе уж точно не прощу. Понимаешь? Я не хочу никого вытаскивать из кустов. У каждого события есть свое время, причина, по которой оно должно произойти или не произойти. Если этот парень любит меня, он и вправду выйдет, и скажет об этом сам. И я не хочу мешать во все это Нор и твою репутацию. Ты понял меня? Йенс смотрел на него удивленно, и так, как будто перед ним не его Робби, не его друг, которого он знает хрен сколько лет, ни тот мальчишка, которого он учил кататься на велосипеде, а потом на скейте…это был кто-то другой, в которого его Робби трансформировался удивительно быстро, а Йенс даже и не заметил этой трансформации. Его это коробило, но он и гордился им в этот момент, и все равно хотел помочь, несмотря на все, что Робби тут сказал. Он вспомнил, как впервые увидел Робби. Им тогда было по лет шесть, и тот сидел на крыльце своего дома, обняв коленки. День стоял самый жаркий в году, и мама выпустила Йенса из дома только с условием, что он не снимет кепку. Робби сидел под жгучим солнцем, глядя себе под ноги, так внимательно, что Йенсу стало интересно на что он там любуется. Он перелез через низкий забор, который разделял их дома и тихонько подобрался к Робби. — Что у тебя там? — он с детства был прямым и открытым ребенком, и обычно не шел ни на какие ухищрения, чтобы с кем-то познакомиться или получить что-то. Вот и сейчас спросил прямо, потому что ему было интересно. Но прежде, чем Робби поднял голову и ответил, Йенс уже и сам заметил. — Ты знал, что на каждого человека в этом мире приходится около одного миллиона муравьев? Конечно же, он этого не знал. — А то, что муравьи могут захватывать в плен представителей других видов и заставлять их работать на благо колонии? — Ничего себе, — удивился Йенс, присев рядом на прогретую солнцем ступеньку, и они целую вечность наблюдали за вереницей муравьев, которые тащили что-то в крошечные щели, образовавшиеся в бетонной лестнице. Улицы были пустынны, трещали цикады, и Йенс чувствовал себя загипнотизированным этими крошечными созданиями. Потом, когда они с Робби подружись, то обнаружили за домом, в саду здоровенный муравейник и бегали туда почти все лето, смотреть на муравьев, строить для них дома и возмущаться их муравьиной неблагодарности. Потому что глупые насекомые упорно игнорировали все их с Робби башни и бассейны, а только и делали, что несли что-то в свой дурацкий муравейник, который уж точно ни в какое сравнение не шел с их шедеврами архитектуры. Робби, обычно, мало разговаривал, только слушал. Он был мелкий и спокойный, и другие мальчишки, приняв его спокойствие за слабость, часто задирали его. И конечно, они бывали очень удивлены, когда понимали, что этот тихий малыш может дать сдачи. Он никогда не ввязывался в драку первым, но если приходилось драться, то всегда стоял до последнего, даже если понимал, что преимущество не на его стороне. На самом деле, было не так много случаев, когда Йенсу приходилось за него вступаться. Хотя многих и отпугивал факт наличия высокого и быстро окрепшего Йенса рядом. Уже позже, когда они подросли, все немного изменилось. Робби стал более разговорчивым, Йенс флегматичным. Он помнил того Робби, который впервые попросился к нему домой с ночевкой, потому что отец с матерью ругаются, помнил даже как проснулся посреди ночи, от странного звука. Как будто крошечные камешки ударяются в окно. А это и вправду были камешки. Робби стоял под окном, и Йенс потом тихонько, чтобы не разбудить родителей, открыл ему дверь и впустил домой. Он знал, что в семье Робби что-то не так, но никогда не спрашивал. До тех пор, пока Робби сам не рассказал. В тот день они спали вместе, в кровати Йенса, которую для него сделал отец, а Робби с ума сходил по ней. Это была мини-версия «Тысячелетнего сокола», гигантская, занимающая собой почти всю комнату и неимоверно раздражающая маму Йенса. Робби молча лежал к нему спиной и можно было подумать, что он спит, но Йенс знал, что это не так. В эту кровать можно было уложить еще пять таких как Робби, и все равно места было бы предостаточно. И в тот момент Йенсу почему-то показалось, что-то, что они с ним лежат так далеко от друг друга в корне неправильно. Что Робби полегчает, если Йенс будет ближе. Он перекатился к нему и молча обнял со спины. Услышал, как Робби глубоко вздохнул и заплакал. Это его шокировало. Он боялся двинуться, подумал, что это из-за того, что он обнял его, но и отлепиться было глупо. А потом подумал, что это же чушь — Робби из-за такого никогда бы не заплакал. Случилось что-то ужасное. А он боялся спросить. И не спросил, только крепче обнял. Утром мама разбудила его поцелуем в лоб, а Робби уже не было рядом. Смылся. И Йенс снова подумал, что, наверное, сделал что-то не так. Что, может, надо было поговорить, выяснить, что случилось. Он ужасно чувствовал себя за завтраком, в своей благополучной семье, где отец с матерью ссорились только из-за того, какой Стартрек лучше, оригинальный 1966 года или анимационный 1973 года. Он места себе не находил, а потом вышел на улицу и увидел, что Робби, как ни в чем не бывало, катается на велике возле дома. Йенс помахал ему, и Робби тоже помахал, улыбнулся. Как будто ничего и не было. И вот всегда он такой был. Йенс замечал, что что-то с ним не так, спрашивал в чем дело, Робби что-то коротко рассказывал, так между делом. С обязательной ремаркой «не бери в голову». А потом они снова были обычными беззаботными детьми и подростками. Все, что у него случалось, он переживал внутри себя, а о некоторых вещах Йенс вообще узнавал постфактум. И со временем он привык к этому. Когда они стали старше, когда Йенс впервые влюбился и у них у обоих появились свои интересы, эта грань дружбы, в которой ты просишь рассказать, что случилось и вовсе стерлась. Если кто-то из них считал нужным, то просто рассказывал о своей проблеме. Но проблемы у них, конечно, были разные. И это сейчас Йенс мог себе признаться, но он трусил, трусил соваться к Робби со своими никчемными проблемами, потому что у Робби семья разваливалась, мама болела, отец творил какую-то дичь, а у Йенса…все было по-прежнему. Дома тишь да гладь, только от кровати избавились. Он получал любую девочку, которую хотел, неплохо учился, с друзьями был полный порядок. Ему не на что было жаловаться, и он как-то уютно плыл по этому своему течению вечного благополучия, думая, что и у других так же. А Робби…что Робби, у него всегда одно и то же, все те же проблемы, которые стали даже какими-то привычными и вроде бы даже не проблемами, если Робби с ними спокойно жил. Йенс вспомнил как влюбился в первый раз. И как ни странно, это была не Яна. Девчонка из овощного магазина, старше его на года три, и он тогда Робби все уши прожужжал о том, что жить без нее не может, что она отвергает его, что он сон потерял. Он не оставлял Робби в покое, постоянно спрашивал у него каких-то советов, засылал в тот проклятый магазин, чтобы поговорил с ней, о чем угодно, чтобы собрал ему какую-то информацию, потому что сам трусил. Боже, какой же это был ебаный стыд. Морок, который сошел за три месяца. И потом, прогуливаясь возле этого магазина, и глядя на эту девчонку, Йенс ума не мог приложить, что такого в ней нашел. Его чувства к ней были мертвы, как тот дохлый пучок редиса, который она спешно убирала с прилавка. Четыре года…это не укладывалось у него в голове. Он пытался вспомнить хотя бы один момент, когда Робби дал слабину, момент, когда можно было бы догадаться, но не мог вспомнить ни одного. Либо Йенс был слепой, как крот, либо Робби так безупречно себя контролировал. А теперь все…он узнал об этом, когда стал дохлым пучком редиса, и честно говоря, не знал, что точно испытывает по этому поводу. Неловкость? Разочарование? Сожаление? — Ты понял? — снова спросил Робби, возвращая его в действительность. И Йенс кивнул, но он совершенно точно не собирался делать так, как велит Робби. Пусть он его возненавидит, но Йенс чувствовал, что в этот раз слушаться его нельзя. Иногда, событие, о котором говорил Робби, и которое действительно должно произойти в определенный момент и при определенных условиях, нужно подтолкнуть. Стать катализатором, которое ускорит развязку, или триггером, который запустит механизм. — Да понял я, понял, — буркнул он. — Пожрать хоть предложишь, а то я помру тут с голоду. И ты продул, кстати, — заявил, тыча в экран. Робби бросил на него недоверчивый взгляд, но в конце концов, кажется, поверил.