Триггеры

Время играло с ним. Собственная память, кажется, тоже. Ночь играла с ним. Потому что она все никак не заканчивалась, хотя началась уже целых двести тысяч лет назад. Когда эти двести тысяч лет прошли, и утро, наконец, забрезжило в его грязном окне, Сандер открыл глаза. Одна рука замерзла, другая была в огне. Он проснулся и не понял, где находится. Спустил босые ступни на пол. Там тоже было холодно. Попытался согреть замерзшую правую ладонь, но ничего не выходило. Поднял голову к потолку, увидел там портрет Робби и все, вроде бы, встало на свои места. Вроде бы. Но это не точно. Обычно, он просыпался быстро и был бодрым. Сегодня не так. Но сегодня нужно быть бодрым. Блокнот говорил, что он вчера не пил лекарства. Сандер закрыл его. Потом снова открыл. Теперь уже было написано, что не пил только вечером. Глупость какая. Он совершенно точно помнил, что пил. Может, забыл записать. Но он никогда не забывал. А в этот раз забыл. Но пил же. Он помнил даже вкус воды, которой запивал их вчера. Поэтому уверенно вписал и вчерашний прием тоже. Он не чувствовал себя бодрым или веселым — да. Но чувствовал себя обычно, был даже голоден. Вытащил из рюкзака какой-то завалявшийся шоколадный батончик, откусил, даже пожевал немного. Но потом выплюнул. Нет, голод ошибочен. И шоколад какой мерзкий. Он не особенно любил сладкое. Только раздразнил желудок. Теперь справа там как будто лежал какой-то теплый камушек. В зале он пробежал всего три круга, но чувствовал себя уставшим и ленивым. Тренер заметил это, и заставил его поесть. И вот потом все встало на свои места. Бегал он быстрее, подавал быстрее, смеялся громче. Затем тренер усадил его и объяснил, что надо отдохнуть перед матчем. Что еще нужно силы поберечь. Но у него куча этих сил была, и ему хотелось их потратить и унять хоть на минуту ту кипучую энергию, что сейчас в нем бурлила. Побегать ещё. Побросать мяч. Хоть бы вообще матч начался прямо сейчас. Он чувствовал в себе силы сразиться со всем миром. В одиночку против всех. Он точно победил бы. — Нервничаешь? — спросил кто-то. Только Сандер через пять минут уже забыл, кто это спросил и с чего ему вообще нервничать. Он чувствовал себя неуязвимым. Нервничаешь? Потому что коленка тряслась? Вообще-то ему просто нравилось на это смотреть. Глупо, да? Но если прижать носок кроссовка к полу и быстро-быстро трясти коленом, а потом отпускать, по икре бежало тепло и ток. Приятное ощущение. Нервничает? Нет. Он поднялся, хоть тренер и запретил, надел куртку и вышел во двор. И бежал вокруг школы. Пять? Десять? Пятнадцать кругов? Остановился только, когда увидел разъярённое красное лицо тренера, который орал, что задницу ему надерет, если Сандер не вернётся. А вернулся он как раз к очередной тренировке. Тренер боялся, что он не сможет участвовать. А у него как будто даже прибавилось энергии. Он вёл себя как дурак, путая план игры и расстановку сил, бесил тренера и команду. Но, честно говоря, эта энергия и его самого начала подбешивать. Он заставил себя успокоиться, сходил к себе, выпил обеденные лекарства и все окончательно устаканилось. Он открыл блокнот, чтобы записать приём. Но там снова творились какие-то чудеса. Он же записал вчерашний приём сегодня утром, как сейчас помнил, что записал. Несмотря на это, его там не было, а ещё вчерашнего утреннего. Был только обеденный, как сейчас. Он разозлился, и заполнил все пропущенные строчки. Потому что не дурак, точно помнил, что все принял. И Робби на потолке все ещё висел, вот и утром же он тут был, когда Сандер записывал. Робби. Что сейчас делает Робби? Учится, что же ещё. Сандер чувствовал себя виноватым перед ним. Очередной человек, перед которым он чувствовал вину. Впрочем, ничего нового. — Эти пидоры из Университета ещё пожалеют, что с нами связались, — сказал тренер, когда они провели очередную тренировку. — Ты как? — спросил он у Сандера потом. — Отлично. Немного хочу спать и умереть, — ответил он. Тренер удивлённо посмотрел на него, а потом расхохотался. — Ну и шуточки у тебя, Дрисен! — похлопал по плечу. И снова. Пробежки, блоки, передачи. Потом отдых. Пробежки, блоки, передачи, атаки, и все. Затем отдых вплоть до начала матча. — Нервничаешь? Да с чего они вдруг спрашивают у него это? Он не нервничал, но эта фишка с коленом успокаивала, как метроном. Попробуйте, хотел он предложить. Но не предложил. Подумают, что с ума сошёл. Сошёл с ума. Он вдруг задумался над этой фразой. У ума что, есть какая-то проторенная дорожка, по которой должны все идти? Почему все говорят «сойти»? Да и вообще «сойти» тоже слово мягкое. Сойти с поезда, например. Ну, что тут страшного? А вот если сойти с УМА, так непременно какая-то жесть. — Дрисен, ты готов? Он уже не чувствовал былого прилива сил, но и упадка тоже. Конечно, он был готов. В голове у него даже песня по случаю звучала. Что вроде «если ещё раз пожалуешься, встретишься с армией меня», «твоя спасательная команда уже исчерпала свои силы». На самом деле же его команда была хороша. Он теперь подумал, что сломанный нос Бенни и вправду был лучшим, что с этой командой случалось. Он вспомнил, что Бенни разнылся и сказал, что-то вроде «ты ещё пожалеешь», а Сандер его кем-то припугнул, и он тут же заткнулся. Сандер знал много таких людей, о которых в этом городишке даже не слыхивали. Да он и сам бы о них слышать не хотел. Но как-то увяз и вот теперь… — Действуем по плану… Он вдруг понял, что понятия не имеет, о каком таком плане талдычит тренер, а когда спросил у Сноппера, тот только закатил глаза. Память тела. Она все сделает за него, так что плевать на всякие планы. Он взглянул на трибуны. Полны и бесновались. Заметил Робби, пока тот на него не смотрел. Заметил Йенса. Он его ненавидел почти так же сильно, как любил Робби. Хотелось, чтобы сидение под ним расплавилось и потянуло его прямиком к центру земли, чтобы там его и самого расплавило. Он так смотрел каждый раз, как будто что-то знает, и это Сандера невероятно бесило. О тех баннерах и письме Сандер очень сильно жалел. Это все были глупости, которые доставили Робби массу проблем, но ещё сделали так, что он был в опасности. Ладно, потихоньку он и с этим разберётся. Робби о них знать совершенно точно не нужно. Но больше всего ему, конечно, хотелось покончить с Йенсом. А потом он вдруг понял, что это ужасно думать так о лучшем друге человека, которого любишь. Хорошо, но что, если он от этого человека ловит какие-то неприятные, лично ему, вайбы. А сегодня особенно сильно. Йенс тоже взглянул на него, и Сандер понял, что их чувства более чем взаимны. И даже на таком расстоянии им как-то удалось обменяться взаимными оскорблениями. Если бы только мог, Сандер сунул бы Йенса в самолёт до Куала-Лумпура, выкинул бы над какой-нибудь пустыней побольше или вообще, высокогуманно — его родители получают шикарное предложение работы где-нибудь в Кейптауне, и Йенс едет с ними, увы навсегда. Робби безутешен, но что поделать, такова жизнь. Сандер утешит его. Хотя нет. Разве он способен на такое? Вот Йенс способен, поэтому он и рядом. Он подает. Размахивается. Может рассчитать траекторию мяча. Бьет. И мяч летит. Через сетку, через стены, куда-то к облакам, через атмосферу, куда-то к звездам. Ну, вот, игра окончена, думает он. Я устал и хочу спать, и быть здесь не хочу. Выпил ли я все-таки те проклятые таблетки? Помню, что записал прием, но выпил ли? — Дрисен, ты с ума сошел?! Не стой, как столб, — шепчет ему кто-то рядом. И он снова приходит в себя. Бежит, ловит, падает, отбивает. Как и много раз до этого — игре удается вытеснить все остальные мысли из его головы. Он играет, и он сосредоточен. На победу ему плевать. Он никогда не играл ради этого. Только, чтобы мыслей поменьше. Но когда игра заканчивается, они снова возвращаются. Тренер отпускает их, чтобы привели себя в порядок. И он сначала принимает душ, потом незаметно бежит к себе. Вечерние лекарства. Он их пьет, это уже точно. Ручкой делает пометку на тейпе*. Вот теперь не забудет. И в блокнот записывает. Жирно, обводя буквы, чтобы и это тоже запомнилось. Потом перелистывает на «позавчера». А там вообще пустота. Какое-то время он стоит в этой комнате с мокрыми еще волосами, пялясь на полку, где у него на почетном месте стоит «Hunky Dory*». И еще маленькое зеркало. В этом зеркале он точно такой же как обычно, ничего не изменилось. Может, немного устал. Да, определенно. Немного такой «изможденный белый герцог*», смеется он над собой. Если он не чувствует в себе изменений, то и переживать не стоит. Когда он возвращается, все уже празднуют. Бритт обнимает его, шепчет в ухо, что он сегодня был великолепен. А его это удивляет, неужели никто не заметил, что сегодня он играл из рук вон плохо? По крайней мере, в начале. Он смотрит на свой тейп, который не снимал после игры, замечает там пометку ручкой. Все хорошо. После таблеток и душа еще лучше. Он не пьет, как все тут, не разрешает подливать себе в спрайт. Потому что он знает — пить ему нельзя. А раз он это осознает, то тогда точно не о чем переживать. Он гордится собой, в кои-то веки. Бритт сидит у него на коленях, и ему приятно ее тепло. Она не навязчивая. Он ей благодарен, потому что она…просто, потому что она рядом и не осуждает ни за что. Наверное, он бы даже мог сказать, что она его единственный друг. Потому что друзья остаются рядом, даже после того, как узнают все твои грязные секреты, так? Но с друзьями не целуются. Это он тоже знает, а все равно целует. Не хочется думать, что это благодарность. Но, кажется, она это и есть. Когда все в его голове, наконец, расставлено по полочкам, он замечает Робби. Вообще-то он и не выпускал его из поля зрения, но сейчас… Если в своей жизни он и был когда-то близок к желанию убить кого-то, то сегодня это было особенно близко. С друзьями не целуются, вдруг издевательски проплыло у него в голове. И Робби он не винил, потому что он знал кое-что о Робби, так? Бритт уткнулась ему в шею и спокойно наблюдала за всем, что происходило вокруг. Но даже она удивилась, когда это произошло. — Так это правда, про Робби? — спросила она. Но Сандер ей ничего не ответил. Он смотрел на Йенса, и он прочитал все. Впрочем, его вины это нисколько не умалило. Он не должен был так поступать, несмотря ни на что. И Сандер подумал, что этого ему никогда не простит. У него была власть над Робби, и он этой властью пользовался. У него была власть даже над Сандером. А самое ужасное, что, глядя на то, как Робби ускользает от него, Сандер ничего не мог поделать. Он же пообещал себе оставить его в покое. Сколько сотен обещаний он уже нарушил? Глядя на то, как Йенс притискивает Робби к себе, Сандеру хотелось нарушить еще сотню. — Боже, завтра вся школа снова будет это мусолить, — пропела ему в ухо Бритт, и поцеловала в висок. — Он же пьян, — она рассмеялась. Да, подумал Сандер. А вот Йенс совсем нет. Он сделал попытку встать, но Бритт ему не позволила. — Не надо. Он взглянул на нее так, будто только сейчас понял, что она все это время была здесь. И Сандер остался сидеть…глядя на все это. Впрочем, сидел он не долго. Когда Робби пошел куда-то шатаясь, а Йенс не последовал за ним, Сандер подумал, что пора это прекращать. Он представил, как завтра Робби приходит в школу, и начинается все то же самое, как с этими смс, листовками, обязательно вылезет новый «Бенни». Этого Сандер больше никогда бы не позволил. И он пошел вслед за Робби.

      *** — Тебе штаны нужно сменить что ли, что ты заперся? Не бойся, никто сюда не сунется. И я подглядывать тоже не буду, — захохотал он. Сандер встал напротив. — У меня есть к тебе просьба во имя нашей былой дружбы. Сможешь ее выполнить? Робби, все ещё смеясь со своей потрясающей шутки про переодевание, взглянул на него. — Сможешь сделать это для меня? — Смотря, что ты попросишь. — Больше никогда и ни при каких условиях не позволяй Йенсу засовывать язык тебе в рот. Робби оторопело поглядел на него. — Прости, конечно, но разве наша дружба была настолько крепкой, чтобы ты просил меня о таких вещах? К тому же, ты сказал «былой». Какой смысл делать что-то во имя того, что уже не существует? — Робби, улыбнувшись, махнул рукой, как будто то, что требовал от него Сандер было самой большой на свете нелепицей. Сандер рассмеялся. — Ты сегодня странный. Робби закинул ноги на другой подлокотник и повернулся боком так, что теперь лежал лицом к Сандеру. — Я сегодня со скоростного рейса«Девятнадцатый век — Обычная подростковая жизнь». — И как тебе поездка? — Заебись поездка. В начале было неудобно. Но это потому, что я место выбрал плохое, а как пересел, так все пошло как по маслу, ехал и ехал бы дальше. — Вот как? — И попутчики отличные попались. Знаешь, половина успешной поездки — это хорошие попутчики. Особенно, когда так долго и медленно едешь. — Хм, понимаю тебя. Но слишком болтливые, языкастые попутчики в пути, тоже не очень хорошо. Надеюсь, тебе не такие попались. — Именно такой мне и попался, — воодушевленно ответил Робби, так радостно, как будто долго пытался что-то объяснить и вот, наконец, получилось. — И спасибо. — За что? — За совет. В девятнадцатом веке было хуево, тут мне нравится гораздо больше. — Я рад за тебя. Кстати, — вдруг сказал Сандер. — Как у тебя это вышло? — и нахмурил брови. — Что? — развязно спросил Робби. — Мне просто интересно, когда влюблён в лучшего друга, а потом признаешься ему в этом…в смысле, для этого, наверное, нужно быть очень смелым. Ты не нервничал? — С чего ты взял, что я в него влюблён? — уже настороженно спросил Робби. — С чего? Ну, у меня есть пара отлично видящих глаз. Это все, что мне понадобилось. Робби приподнялся, сел уже ровно. Он напрягся в начале, но потом ему стало смешно, и он рассмеялся Сандеру прямо в лицо. — Боже, парень, я тебя не понимаю. Ты главная звезда вечера, бросил свою девчонку и заперся тут со мной для того, чтобы выяснять влюблён ли я в своего лучшего друга? Я уже спрашивал несколько раз, но ты так и не ответил. Я ещё раз спрошу, потому что глаза-то у тебя, может, отлично видят, но вот с ушами, кажется, беда. Какое тебе до всего этого дело? Я уже на грани подумал он. Ещё немного, ещё ровно минута с ним наедине и с его улыбкой, и я пропаду. Я ввязался в то, что мне не по силам. Не рассчитал, уже злюсь. По какой-то неведомой причине он затеял эту игру, а мне и невдомёк. Нужно было слушать себя ещё тогда, когда разум говорил мне, что нельзя в таких влюбляться. Но я же не послушал, я же сделал шаг на эту территорию и провалился, чертов кретин. Сандер вдруг перевёл взгляд на его ногу. И Робби как-то автоматически прикрыл колено ладонью. — Что это у тебя там? — Там у меня культя, как у капитана Сильвера, не видишь что ли? — огрызнулся Робби. Сандер нахмурился. — Ты сегодня какой-то, прямо, невыносимо саркастичный. Это выпивка на тебя так влияет или радость от того, что на твою любовь ответили или все из-за поцелуя? — он спрашивал и говорил все это так серьезно, как если бы Робби был пациентом, а он врачом, который задаёт вопросы для уточнения анамнеза. А потом потянулся к ладони Робби, которой тот прикрывал колено, хотел убрать, но Робби безотчётно и совсем неожиданно для себя, вдруг ударил его по руке. Он руку не отнял, только взглянул как-то странно, и резко ухватившись за запястье, стиснув его до боли, убрал ладонь Робби. Робби дёрнул руку и Сандер отпустил. — Придурок. Он сидел сам на коленях между его разведённых ног, и Робби подумал, что это какой-то дурной сон, что он в очередной раз не получил ответа на свой вопрос. Что все это просто какой-то сюр. Сандер пальцами «отлепил» кусочек штанины, налипший на содранную и кровившую кожу. И тут Робби вдруг снова спросил. — Что происходит, Сандер? Зачем ты сюда пришёл? Он, конечно, был круглым дураком, думая, что Сандер ответит. Вместо этого он аккуратно приподнял ногу Робби, разогнул ее и, положив себе чуть ли не на плечо, вдруг прижался щекой к внутренней стороне бедра. Робби застыл, чувствуя через ткань брюк его горячее дыхание. Они сидели в таком положении целую вечность, пока Сандер вдруг не заговорил. Таким глухим голосом, как будто он шёл сюда много километров и просто упал от усталости. — Пожалуйста, не позволяй ему… Он поднял голову, и Робби вдруг почувствовал, что, о чем бы он там не просил, это непременно нужно выполнить. Даже если он сейчас внезапно прыгнет на это окно и захочет сигануть вниз, Робби должен будет прыгнуть вместе с ним, иначе порядок вещей в этом мире изменится, что-то непоправимое произойдёт. Что-то с ним было в этот момент не так. Но сказать или сделать что-то Робби не мог. Он не испугался — нет, просто… Сандер снял его ногу со своего плеча, но сел на полу, скрестив ноги, и теперь Робби касался его своей обувью. Он хотел отодвинуться, чтобы не запачкать, но Сандер не позволил. Ухватился за кроссовок и снял его. Тут Робби снова, машинально, хотел подтянуть ногу к себе. Она выглядела глупо на коленях Сандера, в носке, сползшем с пятки, к тому же с подранной штаниной. Сандер взглянул на носок и аккуратно стянул его тоже. А Робби глупо подумал, что другой носок у него серого цвета. Он так торопился утром, что не смог найти пару белому и напялил серый. Робби поджал пальцы на голой ноге, как будто хотел спрятать их, и Сандера это, кажется, позабавило. Он поднял голову, улыбнулся, а потом вернулся к своему странному занятию. Уложил стопу к себе на колено и аккуратно подвернул штанину, чтобы оголить лодыжку. Робби сидел, вцепившись в подлокотники, с бьющимся сердцем и путающимися мыслями. Что вообще происходит? Может быть, когда он бежал сюда, то ошибся, с пьяну завернул не туда, и провалился в кроличью нору. Иначе все это объяснить он не мог. Сандер погладил большим пальцем кожу на ноге, там, где лодыжка переходила в голень, и даже от этого простого движения, Робби покрылся мурашками. Он не помнил, когда в последний раз делал выдох. Потому что все сейчас казалось бы слишком громким и неуместным. Когда он поцеловал то место, которое гладил, легко почти невесомо коснулся губами, Робби вздрогнул, подтянулся в кресле и, наконец, выдохнул. Да, это было слишком громко, потому что Сандер посмотрел на него так, будто и не ожидал, что Робби вообще-то еще в сознании. Он вдруг впился зубами в то место, которое до этого гладил и целовал. И если в начале это было легко, совсем почти не ощутимо, то потом стало больнее. Черт, это было больно. Но Робби не двигался и ничего не говорил. Он отчего-то был уверен, что это надо стерпеть. И терпел. Сандер смотрел на него исподлобья. Следил за его реакцией. И когда боль стала почти невыносимой, отстранился. — Я чуть с ума не сошёл. Слышишь? Когда вы там ц… — он сморщился, как от сильной боли, — Даже произнести это не могу. — Пообещай мне, что этого не повторится. Поклянись. Иначе я… И тут Робби окончательно понял. Он просто сам сошёл с ума, да? Ну, конечно. А как ещё объяснить этот день. Танцы и поцелуй с Йенсом, теперь вот все это. Ну, не может этого происходить в реальности. Ладно, окей, Йенса опустим. Йенс ему мерещился и в более невероятных ситуациях. Но Сандер…то, что такой парень как Сандер, весёлый, смешной, саркастичный, волшебный Сандер будет сидеть у него в ногах и о чем-то просить? Это же не может быть правдой ни в одной из вселенных, да? Но как же хотелось, боже как же хотелось…он просто вообразить себе не мог, что Сандер может быть таким…ищущим? Нуждающимся? Что в груди из-за него может появиться это щемящее чувство нежности, что он способен вызывать не только желание, не только смешить и злить. Что его, внезапно и по какой-то неясной причине, захочется защищать. Но от чего? Этого Робби не мог понять. И все равно он был готов. Черт, это прозвучит пафосно, но сейчас он бы его даже от пуль закрыл собой. Он бы умер самым счастливым в мире человеком, потому что сделал бы для него самое большое на что, был только способен. — Хорошо, я обещаю, — сказал он, и спустился к нему со своего кресла. — Я обещаю. Черт, я так люблю тебя, но все равно не понимаю, зачем тебе все это от меня. Но я обещаю, что бы ты там не попросил. Я обещаю. Клянусь, быть самым хорошим на свете, потому что если ты просишь, значит так надо. Я тебе верю, я доверяю тебе всего себя, если тебе только это будет нужно. Возьми все, что у меня есть, я бы дал даже больше, но ума не приложу, что еще мог бы тебе предложить. — Значит, у тебя есть плюшевый медвежонок, — вдруг сказал Сандер. И Робби понадобилась вечность, чтобы понять, что он имеет в виду. — У всех есть, — хмыкнул он. — У меня нет. — Да ну, не заливай. — Честно. — И что, неужели у маленького Сандера никогда не было какого-нибудь мистера Пуффинса, которого он прижимал к себе во сне? — дразнил его Робби. — Неа, — качнул головой Сандер. — У меня была собака. — Плюшевая? — Неее, — улыбнулся он. — Настоящая. Американский кокер-спаниель. Знаешь, у них такие глаза ещё грустные. — Врешь! — вдруг воскликнул Робби. — Да не вру, и вправду грустные. — Не, — нетерпеливо заговорил Робби, — Про спаниеля. У меня тоже такой был. Чёрный. — И у меня был чёрный! — Да ну! — Робби рассмеялся. — А как звали? Или…зовут? В конце концов его пес был ещё жив и доживал свой стариковский век в доме отца. — Звали, — улыбаясь ответил Сандер, но грусть в его голосе можно было схватить и удержать между пальцами. -Вилли. Но это было давно. Я тогда мелкий был, мало что помню. Только море и пса этого. Он меня в покое не оставлял. — Спаниели они такие, — подтвердил Робби, не понимая, как они вообще пришли к этой теме. Ему было и грустно, и радостно, и закричать хотелось, а ещё говорить с ним. Говорить до самого рассвета и ещё потом тоже. Он же ничего о нем не знал, вообще. И этот покойный Вилли, да ещё море — все было новым и таким волнующим. — А моего Тарт. У него катаракта, и он ни хрена не видит, но всегда бежит ко мне, когда я захожу в дом. Сандер рассмеялся, и даже смех у него сейчас был каким-то другим. Хрупким? Таким, что хотелось поймать его, и запечатать, укрыть, чтобы не дай бог не разбился. Робби неловко посмотрел на свою голую ногу, пошевелил пальцами. — Ты укусил меня. — Виновен. — Почему ты это сделал? Хотя стой, погоди, я знаю… ТЕБЕ ПРОСТО ТАК ЗАХОТЕЛОСЬ, ДА? — передразнил он его. — Это была проверка. — Проверка? Проверка на то, как долго я не закричу «мне больно, мать твою»? — Робби заправил волосы за ухо, и Сандер внимательно проследил за этим движением. — А тебе было больно? — Неа. — Врешь. — Вообще не больно. Моя кожа сделана из адамантия, — он приподнял ногу и взглянул на следы зубов, которые ещё четко виднелись на коже. Дотронулся пальцами, а когда поднял голову, заметил, что Сандер за ним внимательно наблюдает. — Что? — рассмеялся он. — Из адамантия? Серьезно? — Сандер кивнул на его колено. Потом взглянул на подбитый глаз. — Кто сделал это с тобой? — Это неважно. — Мне важно. — С чего бы? — Не хочу, чтобы тебя трогали. Особенно так. Робби судорожно сглотнул. Никто и никогда не говорил про него ТАК. Не хочу, чтобы тебя трогали. Он повторил это про себя раз десять, чувствуя, как в груди разверзается дыра. Он не хотел врать, но и выставлять Йенса в дурном свете тоже не хотел. — Как насчёт «я тоже был виноват»? — Не канает, — обрубил Сандер. — Черт, — Робби задумался. — Слушай, ну у меня есть личная жизнь, что я могу ещё сказать. Это ее тёмные стороны, — он попытался перевести все в шутку, но Сандер даже не улыбнулся. — Боже! — он закатил глаза. — Ну, врезали разок за дело. Я не хочу об этом говорить. — Я все равно узнаю. — И что ты сделаешь? Сандер, я большой мальчик, и могу за себя постоять. Почему всем нужно объяснять, что он не какая-то принцесса в беде, которую нужно постоянно защищать? Сначала с Йенсом, теперь вот с Сандером. — Ладно, но я надеюсь, тому человеку тоже было очень больно. — О, да! Очень больно! — закивал Робби. — Ты опять врешь. — Почему мы вообще столько внимания уделяем мне! — нетерпеливо бросил Робби. И посмотрев на Сандера, сидящего напротив, все ещё не мог поверить, что он так близко. Ему так хотелось признаться…сказать, что влюбился в него, как дурак, даже про сны рассказать и ещё про ту дождливую ночь, когда ему показалось… А ещё сильнее ему хотелось расспросить про ЕГО собственные чувства. Ведь только недавно был тот разговор в раздевалке, а теперь такое. Не хочу, чтобы тебя трогали. Не хочу, чтобы тебя целовали. С привкусом отчаяния, такого как будто и в нем эти чувства бурлили уже давно. Он взглянул на его руки, спокойно сложенные на коленях. Маленькие вообще-то, но Робби видел, как он ими бьет, как мяч со страшной силой летит в другой конец зала от его подач. — Можно? — спросил, коснувшись. И Сандер взглянул непонимающе, но кивнул. Робби взял его руки в свои, перевернул, взглянул на мозоли. — А это что? — спросил он, дотрагиваясь до большого пальца, который был крест на крест обклеен яркой лентой. — Тейп. Я думал, ты знаешь о таких вещах, — он, наконец, улыбнулся. — Неа. — Чтобы не сломать палец или не вывихнуть. Робби поднес его руки к своему лицу. Что-то в них такое было, как будто они были способны причинить и самую большую в мире боль или самое большое наслаждение, или даже связать эти два понятия воедино. Как будто это были руки творца, но и руки разрушителя. Глупые мысли, подумал он сразу же. Ведь все это можно сказать почти о каждом человеке. Наверное. Но Сандер не каждый. Причиненная им боль будет ощущаться сильнее, а наслаждение острее. Робби заглянул в его серьезные, изучающие глаза и поднеся к губам его ладони, поцеловал. Его пальцы пахли сигаретами и мылом. Затем переместил ладони на свои щеки и придавил сверху своими руками. Он чувствовал, как изголодался по прикосновениям, что там на площадке Йенс, обнимая его и целуя, сделал все только хуже. Что ему теперь хотелось прилепиться к этим рукам навечно, жить с этим теплом, ощущая на себе шероховатость ладоней. Он ластился к нему как котёнок, а потом Сандер высвободил руки и потянул его на себя. Робби как-то сам уселся сверху, испытывая от этого одновременно и неловкость, и возбуждение. Сандер хитро улыбнулся, заметив его реакцию. Вот он, вернулся, уже другой, с удивлением подумал Робби. Как у него это вообще выходит? Робби судорожно сглотнул, дрожа от предвкушения. Сандер уже было наклонился, хотел его поцеловать, но потом вдруг отстранился, глянул на его губы из-под опущенных ресниц. Робби сам потянулся к нему, как слепой, по наитию. Дразнится что ли, подумал он, подумал, что это так в его духе. Поманить пальцем и исчезнуть за подворотней. Ни за что. Робби сам его поцеловал, сжимая волосы на его затылке, всасывая его язык в себя и двигаясь на его коленях. Металлический шарик снова, как тогда щелкнул его по зубам, как тогда, коснулся неба. И все тут было правильно. Не как с Йенсом. Тут было его место, и отсюда не хотелось уходить никогда. Он бы никогда не подумал, что так возбудится от поцелуя, но ему сейчас казалось, что на его голову надели какой-то раскалённый металлический обруч, что ни одной мысли в этой голове не осталось. Да и зачем ему мысли. Но то, что было приятнее всего в этом всем — он чувствовал, что его хотят. Что Сандер хоть и отвечает на поцелуй, кажется, даже спокойно, на самом деле исходится таким желанием, что странно как он вообще себя все еще контролирует. Робби чувствовал это в его полузадушенном дыхании. Да, конечно, он не отпускал его язык, но это ничего не значило. — Погоди минуту, — вдруг сказал он, вырываясь из поцелуя. Робби, наверное, очень нелепо сейчас выглядел, раз Сандер рассмеялся, глядя на него. — Ты как новорожденный щенок, которого вынули из теплой корзины. Робби, кажется, и чувствовал себя так же, потому что в любом другом случае, он бы ответил ему какой-нибудь колкостью, а тут только спросил: — Что случилось? — Хочу выключить свет. Чтобы с улицы не было понятно, что здесь кто-то есть. Робби уже в отчаянии думал о том, как ему придется дожидаться его тут, на этом полу, но Сандер поднял его вместе с собой. — Пиздец ты легкий. — Мы что, вместе идем выключать гребаный свет? — хохотнул Робби. — Ну, да. Вдруг, пока я пойду выключать ГРЕБАНЫЙ свет, ты решишь пересесть на еще какой-нибудь рейс. Робби, наконец, вынырнул из той неги, в которую было опустился. — Может, и пересяду, — он просто пошутил, но Сандер вдруг стал таким серьезным, что об этой шутке Робби сразу же пожалел. — Попробуй только. — Ага, сделаю вид, что испугался, — он не знал, почему не может просто заткнуться и соглашаться со всем, что Сандер говорил. Почему ему жизненно необходимо сейчас стебать его, но от этого как будто кровь разгонялась в теле сильнее, и сердце быстрее билось. Ему казалось, что единственный гормон, который сейчас вырабатывается в его организме — эндорфин. И он был полон этого эндорфина настолько, что еще чуть-чуть и из ушей бы полилось. Сандер прижал его к какой-то полке, с которой немедленно посыпались книги, и утянул в поцелуй. Краем глаза Робби заметил, что одна из книг, упав, раскрылась на странице с портретом какого-то важно глядящего бородача. Он еще успел подумать о том, как это все странно, что пару недель назад, заявился сюда, кипя гневом, а теперь помирает от любви. В какой момент свет выключился, Робби так и не понял, но в темноте, он вдруг снова подумал о том анониме. Он решил в последний раз спросить, попробовать найти подтверждение, потому что теперь он был уверен. Ему хотелось проверить. — Сандер? Он отозвался не сразу. — Сандер? — Что? — Это ты написал то письмо? — Ты снова об этом, — устало выдохнул Сандер. — Что за фантазии у тебя такие с письмами? Потому что это было бы подтверждением, что все это не какая-то дурацкая игра, что это не повтор того, что было в баре. Робби убеждал себя, что ему плевать, если даже Сандер скажет «нет», но на самом деле, ничего ему сейчас не хотелось так сильно, как услышать — да, черт побери, это был я, и заткнись уже, потому что я хочу тебя целовать, а до рассвета осталось всего ничего. Сандер поднял на него глаза. — Похоже, ты все-таки застрял в своем девятнадцатом веке, не понимаю тогда, о каком рейсе ты говорил, — он посмеялся. — Письма какие-то, о чем ты вообще? Робби пихнул его в плечо. — Пошел ты. Ладно, подумал он. К черту. Не очень-то и хотелось. — Но, конечно, если тебе так нравится получать письма, то я могу написать еще одно. Могу даже сургучом его склеить. Так, у вас там принято, да? А доставить как? Голубем или нанять гонца? — ПОШЕЛ ТЫ, — уже громче повторил Робби, но до него внезапно начало доходить. Еще одно? — они сидели, спинами прислонившись к креслу и смотрели на желтоватую Луну, которая Робби напоминала круг лимбургского сыра. — Ладно, — Сандер повернулся к нему. — Тогда я просто могу подложить это письмо в твою куртку, в твой карман, с ключами, мобильником и гигантской дыркой. Честно говоря, я думал, что это письмо туда провалится и ты найдешь его только в том случае, если будешь рыться там в поисках мелочи. — Там не было дырки! — Была, размером с мой кулак, наверное. — Как же ты любишь напиздеть лишнего, — восхитился Робби. Эта Луна — лимбургский сыр, кажется, подглядывала за ними и подслушивала, ну или у Робби просто поехала кукуха от всего того, что с ним сейчас происходило. — Значит, все это время…это был ты, — выдохнул он с облегчением. — Это был я. — И с «тысячей поцелуев»? То есть, когда ты мне заливал там во дворе, что просто любишь этого Катона… — Катулла, — исправил Сандер. — Катулла. То есть, ты пиздел тогда, да? — Ничего я не пиздел, — Сандер потянул его за руку, снова усадил на себя. — Помни: только лишь день погаснет краткий, бесконечную ночь нам спать придется.Дай же тысячу сто мне поцелуев, снова тысячу дай и снова сотню, и до тысячи вновь и снова до ста, а когда мы дойдем до многих тысяч, перепутаем счет, чтоб мы не знали, чтобы сглазить не мог нас злой завистник, зная, сколько с тобой мы целовались*. Разве не прекрасно? Робби подумал, что если утром это все окажется сном, то он точно кинется под трамвай. — Я все еще не могу в это поверить. Ай! Какого…ты ущипнул меня! — смеясь сказал он. — Укусил, ущипнул… — он оглядел помещение. — Жаль, что придется уйти отсюда. А иначе… — он только коснулся своими губами губ Робби, а тот уже с готовностью раскрыл рот. Уйти отсюда? Куда и зачем? Разве найдется во всем мире место волшебнее, и разве все это между ними не разрушится там, за пределами этой библиотеки? — Ничего не бойся завтра, — сказал он серьезно. Убрал волосы, упавшие Робби на лоб, и взглянул на него с такой гордостью, как будто он только что получил Орден Леопольда I из рук самого короля Филиппа. — Я ничего и не боюсь, — смело заявил Робби. Но в нем все еще говорили «колы», и вообще вся атмосфера этого дня. Он не особенно понимал, что Сандер имеет в виду. — Вот и отлично, — Сандер потрепал его по щеке. — Черт, я же даже номера твоего не знаю, — вдруг спохватился Робби. И по-прежнему то, что я вообще знаю о тебе может уместиться в наперсток. Но сегодня его это уже не тревожило. Потом сидя в такси, в которое Сандер его погрузил, Робби зачарованно глядел на гавайскую танцовщицу, вихляющую бедрами на приборной панели, и думал, сколько же часов ему понадобится, чтобы переварить весь сегодняшний день. Водитель косился на него в зеркало заднего вида. Наверное, он подумал, что везет какого-то укуренного в хлам школьника. В принципе почти так и было. Сандер поцеловал его, когда усадил в машину, а когда Робби потянул его к себе за ворот куртки, то Сандер чуть не упал прямо на него. Он рассмеялся, но уже совсем другим смехом, не тем хрупким. — Почему ты не можешь пойти со мной? — жалобно спросил-попросил Робби. — Потому что у меня строгий папаша, — посмеялся Сандер. — Я должен ночевать дома. Робби откинулся на спинку сидения. Такой ответ его не то, чтобы устроил, но для него был весомым аргументом. Для него, который за всю жизнь родителей ослушался только раз, настояв на своем переезде. Дверь захлопнулась, и Робби тут же припал к стеклу. Сандер, улыбаясь, махал ему рукой. *в принципе все это выглядит, как конец, но хуй там плавал, товарищи