Триггеры

Да, ходить оглядываясь. И рассказать ту историю. Не нужно было рассказывать. А ещё не нужно было задавать тот вопрос. И оглядываться тоже. Затаиться и притворятся, говорить себе — ты нормальный. Он тоже говорит. Говорит, ты здоров, поэтому… Здоров, значит нормальный. Я здоров. Нормотимики, литий и всякое такое, немножко самодисциплины, и я вполне могу быть нормальным и здоровым. Я могу любить, и я могу влюбиться. Это чувство настоящее. Потому что я здоров. Здоровое чувство. В мании ты не влюбишься, ты захочешь. Ты что угодно сделаешь, чтобы получить. Ты наизнанку вывернешься, чтобы получить что-то или кого-то, ты будешь обещать всю вселенную, клясться в вечной любви и сам будешь в это верить. Тебе никак нельзя будет существовать без этого человека или вещи. Ты не будешь спать, тебе не нужно будет спать. Мания хитрая штука. Все говорят, что ее можно распознать, что можно отличить бред мании от обычного бреда, который несут нормальные люди. Я не согласен. Ты делаешь для человека фантастические вещи, ты крадешь для него из собственного дома, ты отдаёшься кому-то за то, чтобы впоследствии что-то получить. Или отдаёшься просто так, потому что тебе хочется. Я хочу — это чаще всего говорит Сандеру его мозг. И Сандер его слушается. Я могу любить. Не только хотеть. Что бы там не говорили. Филипп, Бритт, родители. Я не какое-то там животное, движимое инстинктами. Но когда я смотрю на него, то немного…самую малость…сомневаюсь. Я боюсь. Я проверяю, действительно ли выпил все таблетки. Может, что-то пропустил? Пропустил пару раз. Зачем себе врать. Это хуже всего. Да, пропустил. От этого ещё страшнее. Забыл. Не мог уснуть. Сел читать в два часа ночи, думая, что это поможет вырубиться. Не получилось. Книга не могла так захватить. Значит уже что-то началось. И как это я все понимаю? Понимаю, потому что пока все под контролем. Если под контролем, то я нормальный. Если нормальный, то могу любить. И я люблю. — Я подумал, что ты полный придурок — вот, что я подумал, — говорит Робби. Ветер гуляет в его волосах, куртка на распашку, хотя на улице довольно прохладно. У Сандера и у самого одна футболка под курткой. — Потом? Потом я тоже подумал, что ты придурок, но горячий. Черт, до чего ты был горячим. И сейчас тоже. Что я читал в два ночи? Не помню. Вспомни. Цепляйся, все должно храниться в твоей памяти, каждая мелочь. Упустишь хоть что-то, и ты пропал. Это как домино. За одним упавшим, падают все. Что ты читал, Сандер? «Солярис». «Солярис»? Ты не заснул, читая «Солярис»? С тобой точно беда. Я люблю «Солярис». Пластинка, которую Робби взял из дома немного пугает. «Сумасшедшая»? Зачем Августина это слушает? Но вообще, может никакого смысла в этом нет. Гершвин действительно крутой. А у неё хороший вкус. — Не зайдёшь? Почему? Не любишь больницы? Ну, ладно. Робби не сердится на него. Робби ангел. И смотрит на Сандера так…влюблённо? Да, это не оспоримо. Он влюблён. Как, наверное, чудесно быть уверенным в том, что чувствуешь. И не обжираться таблетками, чтобы чувствовать настоящие чувства. Однажды Сандер провел в мании семь месяцев. Это была какая-то жесть, и он даже не помнил большую часть из того, что тогда произошло. Он знал, что испортил кому-то жизни, что умудрился продать все мамины украшения, нет, большую часть он раздарил, потому что ему казалось, что он влюблён во всех этих людей, которые были с ним. А потом пришёл отец и рассказал ещё больше. Не хочу об этом думать. Не хочу, чтобы эта грязь тянула ко мне свои лапы. Бритт сказала, что это не любовь, что он не умеет любить. И что он будет проблемой, с которой Робби не сможет справиться. Она была доброй, в смысле не кричала, когда он ей рассказал. Сказала, что он достиг успехов, и что нужно сохранить все, что получилось сделать. Что он ещё никогда не был таким «собранным», а Робби все испортит. А потом Сандер испортит все для Робби. Что ей жаль мальчика. Она говорила так, как будто была уже старой и умудрённой опытом. В принципе, все кто давно знал Сандера, так говорили. Они все как будто знали его лучше, чем он сам. Не умеет любить…это как же так? Ты любишь его, пока сидишь на таблетках. Как думаешь, он отреагирует, когда тебе будет плохо, когда ты будешь лежать сутками напролёт, не есть и не разговаривать, когда в тебе не останется ни одного чувства, кроме тягучей беспросветной тоски? Неужели ты думаешь, что этот мотылёк справится с тобой? Неужели, думаешь, он останется с тобой после того, когда ты захочешь убить себя? А помнишь, когда ты попытался? Когда сожрал целую упаковку своего же снотворного? Я была рядом с тобой. Если бы не я, где бы ты сейчас был. А тот раз в больнице? Помнишь, как ты хотел… У неё много аргументов. И они все такие верные. Они все такие, черт подери, верные, что Сандер начинает сомневаться. Он курит в больничном дворе, хоть и знает, что здесь это запрещено. Помнишь, ту девчонку из Брюсселя? Ты делал для неё почти то же самое, что сделал для Робби. Да, но я был не здоров тогда. Откуда ты знаешь, что здоров сейчас? Откуда тебе это точно знать? Ты можешь поручиться за себя? — Здесь не курят. Сандер? Вот же черт. Он тут же бросает сигарету на землю, и топчет ее носком ботинка, выдыхает остатки дыма в сторону. — Ты чего здесь? Снова? Его тут знают и врачи, и медсестры. Даже уборщики. Надо было ждать за пределами двора. Как в прошлый раз. — Жду кое-кого. Он не хочет даже здороваться, не хочет, чтобы к нему лезли с расспросами. И слава богу не лезут. Здесь хороший персонал, не прилипчивый. И Сандер радуется, что этот человек ушёл прежде, чем Робби вышел из здания. Он чем-то расстроен. — Что случилось? Робби помялся на месте, устало провёл руками по лицу и вздохнул. — Я ничего не понимаю. То есть, я понимаю, она больна, но я устал… я же совершенно точно помню, что она просила именно Гершвина. Я даже записал. А теперь она говорит, что просила что-то из Боуи. Я даже показал ей, как записал это карандашом на форзаце учебника. А она говорит, что я вру. Что я специально принёс ей именно эту запись, потому что хотел поиздеваться. Сказала, что кто-то украл ее пластинку. Кому они сдались. Господи, я так разозлился. Он пошёл вперёд, нервно заправляя волосы за ухо, а потом вернулся. — Пойдём ко мне…пожалуйста. Он был немного ниже ростом, чем Сандер и это создавало какой-то убийственный эффект, особенно, когда он так смотрел снизу вверх. Каждый такой взгляд был, как молитва. «Пожалуйста»…эти его немного грустно опущенные брови, пушистые ресницы, глаза цвета крепкого чая и крошечная, едва заметная родинка под правым глазом, которую Сандер обнаружил только недавно. И это было так странно, что больше его лицо ничем не было отмечено. Ни единого шрама, даже веснушек и то не было. Но Сандер мог поклясться, что весной они вылезут. Он видел, как Робби краснеет, и ему отчего-то хотелось, чтобы это случалось чаще. Да, он читал «Солярис» той ночью, но ничего не понимал, и музыку теперь тоже слушать не мог. Начинал и включался только, когда все уже заканчивалось, понимая, что не услышал ни одной ноты за своими мыслями. — Только я ни с кем не хочу тебя знакомить. Можно я запру тебя в своей комнате? Сандера поражала эта его смелость в высказывании своих желаний. Да, он был ангел. Но ангелы — это божье воинство, подумал Сандер. Я умею любить, повторил он про себя, как мантру. И я люблю его. Так люблю, что хочу безраздельно им владеть. Мне так повезло, что он избавился от этой своей детской привязанности к Йенсу. И мне так повезло, что он любит меня тоже. — Окей, тем более что сегодня у меня настроение поближе познакомиться только с одним человеком. — Неужели? Это было удивительно, как его чистая, детская улыбка превращается в нечто такое развратное. Бритт сказала, что будет его ждать, и что он все равно вернётся. Ведь он всегда возвращается, так же, как и она к нему. Что рано или поздно он поймёт — хватать Робби за шиворот и втаскивать в свою жизнь, в которой было грязно и темно — не лучшая из его идей. Что это произойдёт в любом случае. А она будет ждать его, как всегда, делала. Ему хотелось ударить ее за эти слова, за то, как безапелляционно она это заявляла. Так, что даже он сам в это верил. Он ушёл от неё злым. — Надеюсь, Милана нет дома. Иначе нам пизда, шёпотом произнёс Робби, когда открывал дверь. — Он точно не отстанет, пока не вытащит из тебя все, что только возможно. Он хороший, но иногда такой прилипала. Милана дома не оказалось, или он просто поленился выйти. Робби вздохнул с облегчением только когда они оказались в его комнате, и можно было, наконец, закрыть дверь на замок. — Ну все, — он прижался к двери и глубоко вздохнул, как будто вернулся домой после тяжёлого рабочего дня, швырнул на пол рюкзак и куртку снял тут же, а не в коридоре. Сандеру понравилась его комната, хотя он мельком уже видел ее. Но тогда было темно. И Милана он тоже знал. Милый, и вовсе не прилипала, как о нем говорил Робби. Он даже чаю предложил Сандеру в тот день, но Сандер отказался. Робби уселся на кровать, внимательно наблюдая за Сандером, который изучал тут все. — Может хоть куртку снимешь? — предложил Робби, улыбнулся. Что-то в его улыбке было такое… И в этой его позе…он вроде просто сидел, откинувшись на постели, но будто что-то сообщал своим телом и глазами. — Что? — не выдержал Сандер. — Мне очень нравится твоя куртка. — Хочешь попытаться выкрасть ее, как зажигалку? Не выйдет. Да и вряд ли тебе пойдёт кожа, — усмехнулся Сандер. — Я примерял. Очень даже шло. — Фетишист, говорю ведь. Небось, обнюхал ее ещё всю, да? Робби неопределённо пожал плечами. — Погоди. Сандер подошёл к нему, встал прямо перед ним. А он взглянул снова чернющими на этот раз глазами. И Сандеру почему-то снова захотелось услышать его «пожалуйста». — Что ты делал с моей курткой, мелкий засранец? — он спросил спокойно, но при этом вплёл пальцы в его волосы, немного оттянул назад. Глаза мгновенно поменяли цвет, снова стали как крепкий чай, рот раскрылся от неожиданности. Сандер увидел, как он судорожно сглотнул, как дёрнулся при этом кадык. — Ничего противозаконного, — ответил Робби. — А что противозаконного можно сделать с курткой? — посмеялся Сандер. — Если только удушить ею кого-то. — Это неважно, — отмазывался Робби. — Очень даже важно теперь, когда ты сообщаешь мне это с таким видом, как будто трахался на ней с кем-то. Робби такое предположение развеселило. — Ты не далёк от истины. — Чего? Робби звонко рассмеялся своим кукольным смехом. Ему было так весело, что он никак не мог успокоиться, даже глядя на то, как серьёзно на него смотрит Сандер. — Боже, ты такой наивный хрен, — смеялся Робби. — Наивный, значит? Ну вообще да, только наивный хрен мог бы предположить, что ты трахаешься с кем-то, кроме своей руки. — Эй, это вообще-то обидно. — Но это правда. — И что? Может, я берегу себя. — Я же говорил, сидишь в своём девятнадцатом веке и даже не чешешься. — Ой, нафиг тебя. Сандер, конечно, шутил и издевался над Робби, но сам факт того, что для него он может стать первым, станет первым, заводил его чуть ли не больше, чем вид этих невинно распахнутых глаз и рта. Ему нестерпимо хотелось обладать им, но он все ещё сдерживал себя. Почему-то. Как будто что-то важное разрушится, как будто все его опасения подтвердятся, о том, что он просто хотел его заполучить. Сандер мягко погладил его по волосам, а затем убрал руку, и Робби поднялся с кровати. Снял с Сандера куртку и бросил ее на стул к своей. Поддел кончиками пальцев футболку и снял ее тоже, заставив Сандера поднять руки. Глаза у него снова были чёрные. И он глядел ими прямо на Сандера. — Хочу посмотреть на тебя, — сказал он, его дыхание ощущалось где-то у яремной ямки. И жгло, как же оно жгло, так что хотелось отстраниться. Его руки, пальцы очертили ключицы. Задержались на крошечном шраме над левым соском. Сандер даже не помнил откуда это у него. Таких на его теле было много, отметин, о происхождении которых он понятия не имел. Те далекие сообщения, микросигналы о прошлом. И только один из детства, когда заигрался до поздней ночи. Бегал от собаки по песку и упал, споткнувшись о какую-то корягу. Острая ракушка едва мазнула его у глаза, но сколько было кровищи. Мама плакала, пёс Вилли бесновался, лизал ему руки, как будто просил прощения. Сколько тогда ему было лет? Что ты читал тогда, Сандер? «Солярис», я же сказал. «Солярис». Или нет…? — Откуда это? — Робби тыкнул пальцем в тот самый шрам над соском. — Неудачное падение. — А это? — Собака покусала. — А это? — Кошка. — А здесь? — Очень злой хомяк. — Мне кажется, тебя какой-то дурацкий клоун покусал, — обиженно произнёс Робби, а потом бросил его так и улёгся на кровать. Но глаз с Сандера не сводил. Сандер потянулся было за футболкой, но Робби, вдруг приподнявшись, попросил: — Не надо, останься так. Он перевернулся, как тогда в библиотеке, улёгся боком, подложив под щеку ладони. — Это не честно. — Что «не честно»? — сладко протянул Робби. — Когда в запертой комнате два человека, и только один из них голый. — Но ты не голый, — возразил Робби. — Это можно исправить, — Сандер потянулся к ремню своих брюк, видя, как удивлённо, расширяются глаза Робби. — Ты же не собираешься… — начал было Робби, и то, как сдуло вдруг эту негу с его лица, то, как он почему-то смутился, позабавило Сандера. — Чуешь запах? — он принюхался. — Нет, — встревожился Робби. — Пахнет двойными стандартами. — Бред, — фыркнул Робби. Сандер оставил свой ремень в покое, подошёл к нему, и уложив его на спину, сам уселся сверху. Что ты читал, Сандер? Заткнись, ясно? Я ничего не читал! Ничего! Я так и не встал с этой гребаной кровати. Я лежал, глядя в потолок, думая о нем, мечтая о нем, желая его. Прямо как сейчас. Только сейчас подо мной он живой, не картинка, он живой и трепещущий. Он хочет только меня, и я должен быть в этом моменте, поймать его, постараться не разрушить. Он любит меня, и я люблю его, потому что я тоже это умею. — Вау, мне определённо нравится этот ракурс, — это убивает то, как он пытается быть развязным, но голос-то дрожит, дыхание путается. Какое это чувство невероятное, знать, что от твоей близости кого-то так трясёт. Это чувство…я не знаю, с чем его сравнить. Не с чем. Оно чистое, без примесей наркоты или болезни, основанное на химизме одних его мыслей о тебе. Сандер наклоняется над ним, уперев руки по обе стороны от его головы. Эта родинка, думает он, это самая крошечная и самая яркая родинка, которую я когда-либо видел. Ведь если отстраниться всего на пару сантиметров, она снова спрячется, а если приблизишься, то она появится как какая-то неотвратимость, и разрушит что-то в голове. Так же, как разрушают глаза, камня на камне не оставляя. Ему вообще нравились карие глаза. В них тепло, и какая-то горечь. А эти…эти совершенно точно особенные. Он наклонился ещё ближе, и неожиданно для Робби, лизнул его от самого подбородка и почти до кончика носа. И Робби мгновенно потянулся к нему, поймал его язык в свой рот, и застонал, когда Сандер задвигался на нем. Его руки по-хозяйски легли на задницу Сандера, и того это немало позабавило. — Что, — выдохнул Робби, не убирая руки, даже после того, как Сандер разорвал поцелуй. — Мое? Нет? — поинтересовался он как-то даже нагло, хоть и задыхался. — Твоё, твоё, — подтвердил Сандер, слыша, как в куртке зазвенел мобильник. Напоминание. Ты выпил все свои таблетки? Не потеряйся, мальчик. Пей их все, если не хочешь искать сюда путь по хлебным крошкам. Потом, я потом все выпью. Клянусь. Всего только час, полчаса, двадцать минут, хотя бы десять. Ещё пять минут с ним наедине. Таблетки. Настоящий ты. Ты же хочешь быть настоящим? Не хочешь, чтобы он увидел, кто ты такой на самом деле. Ему не понравится. Никому не нравится. — Черт, мне пора. — Что? Куда? Как? — Мне нужно уйти, срочно. Прости, но на этот раз тебе придётся справиться с этим самому, — он сжал Робби через брюки, и тот поморщился, как от боли. — Тебе, похоже, тоже, — Робби сделал то же самое. И Сандеру показалось, что ещё никогда он не был так близок к срыву. — Я разберусь с этим. — Будешь ехать домой со стояком? Что о тебе подумают люди? — Мне похуй, что подумают люди. Пусть отсосут мне, если их это так беспокоит. Он быстро поднялся, надел футболку и куртку и снова поймал этот озорной взгляд Робби. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЛ С МОЕЙ КУРТКОЙ? — смеясь спросил. Робби помахал на него рукой, как на назойливую мушку, а потом запустил руку себе в штаны. — Ты сволочь, — поражённо выдал Сандер. — Ты самая большая сволочь во вселенной. — Забегай, когда закончишь свои ВАЖНЫЕ дела. — Отлично. Ты совсем не облегчаешь мне задачу. Мало того, что я буду со стояком, так мне ещё думать о том, как ты дрочишь тут. Сука, а ты знаешь толк в пытках. — Дверь закрой покрепче, иначе она распахивается. Не люблю сквозняков. Сандер стоял на пороге его комнаты. Мобильник снова заорал. — Ты ещё получишь за это. Ты пожалеешь об этом, — в конце концов он не выдержал. Подбежал к Робби и снова быстро и горячо поцеловал его, так что Робби даже руку вынул из штанов. Я люблю тебя, пронеслось у него в голове. Знаю, что это настоящее. А потом, когда бежал в школу, в эту проклятую комнату, которую уже успел возненавидеть, он думал о том, что расскажет ему. Все расскажет. Он был уверен, что Робби его примет любым. Ведь в конце концов, его мать…ему понятно, он знает, что это такое. А потом он вспомнил, как Робби сказал, что устал, как разозлился на мать, и как он ее не понимает. Это нормально. Нормальные реакции на таких, как мы. Нормально злиться даже на нормального человека, правда? И уставать от него тоже нормально. Эти мысли его взбодрили, хоть он и понимал, что не сможет рассказать. Не сейчас, по крайней мере. Нужно ведь подготовить его. И рассказать хотя бы, что он живет в ебучей школе. Он забежал в школу, думая уже о таблетках, как будто если не принять их до определенного часа, они превратятся в тыкву, или еще во что. Дверь в его комнату была распахнута. Сандера это насторожило. Но там мог быть только единственный на свете человек, поэтому бояться не стоило. Только разозлиться, что он вошел туда. — Филипп, ты что тут… — Сандер, — Дасет сидел у Сандера на кровати и у него в руках был портрет Робби. — Нам нужно серьезно поговорить.