Триггеры

*это нельзя назвать в полной мере частью от лица Сандера. довольно короткая глава, которую мне, наверное, нужно было вплести в предыдущую, но here we are — Я понимаю, что это твоя территория, — беззаботно начал Сандер, кидая сумку на стол, — Но манеры, манеры-то никто не отменял, — он выдернул из рук Дасета портрет Робби, быстро открыл ящик стола и положил его туда. — Бабушка не учила тебя, что копаться в чужих вещах — не красиво и не достойно? — Я не копался. Это лежало на твоей постели, когда я пришел. И дверь была не заперта. Почему ты не запираешь ее? Я запер, подумал про себя Сандер. Я же запирал. — Не знаю, — пожал он плечами. — А зачем? Кто сюда сунется? Это же библиотека. — Сюда может сунуться, кто угодно. Да хотя бы я. — Ну, тебе я всегда рад, Филипп. Только стучи, или уведомляй о своих визитах. Это же правила хорошего тона, не мне тебя учить, — он старался говорить все это бодро и весело. Но в голове у него было только одно. Таблетки. Таблетки. Я должен выпить чертовы таблетки. Дасет молча смотрел себе под ноги, сцепив руки в замок, а потом поднял голову и сказал: — Ты обманул меня, Сандер. — Неужели? — Сандер старался не обращать на него внимания, двигаться ловко, быть безмятежным. — Ты сказал взять тебя сюда, клялся, что все осознал, что лечишься, что тебе теперь лучше. И я даже поверил в твое глупое обещание сидеть тут год безвылазно. Ты знаешь, что я был против этого. Никто не должен торчать где-то год и не контактировать с внешним миром. Сандер открыл другой ящик стола, вынул свой блокнот, где записывал принятые лекарства, где вообще держал все таблетки. — Все еще не понимаю, где я прокололся, — пошутил он, раскрыл блокнот, пролистал его. Все было в порядке. Да, пару раз он пропустил, но в целом, все было просто отлично. Ему стало так легко и весело. Зря переживал, боже, сколько же он изводил себя из-за этого в последние дни. Чертов дурак. Нужно было верить самому себе. — Ты попросился сюда только из-за НЕГО, так? Филипп не назвал имя, но Сандер, конечно, понял, кого он имеет в виду. — А ведь я еще удивлялся, почему ты так просил меня в тот день не звонить его родителям. Ты редко когда что-то так просишь. — Не хотел, чтобы мальчику прилетело еще и от родителей, — все стоял на своем Сандер. — Такой уж я добрый, — он раскрыл пачку с таблетками и удивился. По крайней мере, одного блистера там не было. Но потом успокоился, наверное, выпил все и выкинул. Да, точно. Нечего тут переживать. У него же все записано, у него теперь стоят напоминания. Конечно, нужно было озаботиться этим гораздо раньше, но что поделать…такой вот он тугодум. Главное, что теперь додумался и все в порядке. — Сандер? — Ну, что? — он нетерпеливо обернулся. Дасет потряс в воздухе блистером с его таблетками. — Я проверял твои записи. Если верить им, то ты принимаешь таблетки почти добросовестно, но как тогда объяснить это? — он кинул блистер Сандеру, и тот поймал его. — Ты же сказал, что не копаешься в чужих вещах, — Сандер уже не мог улыбаться и вести себя как ни в чем не бывало. Он подумал, что если бы не этот стол, о который можно было облокотиться, то рухнул бы на пол. — В чужих — да. Но ты мне не чужой. И я хочу знать, что с тобой происходит. Ты не пил таблетки, но прием записывал. Ты врешь мне, ты провернул целую схему ради этого бедолаги. — Не говори о нем так, — зло произнес Сандер. — О, простите. Дай мне хотя бы один довод для того, чтобы я не отправил тебя обратно к родителям, чтобы не поставил его в известность, с кем он имеет дело. — Ты не имеешь права…не имеешь… — Я имею право. Ты мой племянник, и я люблю тебя, как сына. Ты знаешь, что я готов был забрать тебя отсюда в любой момент, но ты постоянно отказывался. И я, чертов кретин, даже гордился этим. Я думал, ну ничего себе, этот парень выкарабкался. Он через столькое прошел, он не подавлен, не замкнулся в себе. Даже взрослый человек не справился бы со всем этим так быстро. Он взял себя в руки, наконец-то, хотя, конечно… — он запнулся. — Конечно, требовать от подростка взять себя в руки, особенно от такого подростка как ты…но это было удивительно, и на радостях я поверил. Я ведь только вчера рассказывал твоему отцу, какой ты молодец, что он, болван эдакий, был не прав, когда не верил в тебя. Но теперь я понимаю, что ты не можешь отвечать за свои слова. И ты не виноват в этом…боже, — он снял очки, потер переносицу, потом надел снова. — Конечно, ты не можешь отвечать за свои слова, потому что ты болен. Ты знаешь, что делаешь только хуже этими своими «перепрыгиваниями» в приеме лекарств? Что в любой момент тебя может накрыть чем-то похуже, чем…то, что сейчас, — он кивнул в сторону стола, куда Сандер до этого убрал портрет. — Но я сам виноват, я взрослый, я должен был следить за твоим состоянием тщательнее, а не потакать тебе. Сандер внимательно выслушал все, что он сказал. И он точно не мог бы сказать, что чувствует по этому поводу. Разочарование? Боль? Злость? А, может, все сразу? — Пошел ты, Филипп, — сказал он спокойно. — Катись к черту, слышишь? Люди каждый день совершают безумства ради любви. А я не сделал ничего ужасного. И ты говоришь мне, что я не отвечаю за свои слова только потому, что пропустил несколько приемов этих таблеток? Послушать тебя, так я животное, какая-то безвольная скотина, которую нужно держать на привязи и строго следить за тем, чтобы эта скотина паслась только на одном лугу. А иначе…вдруг нажрется какой-то не той травы, и этой скотине раздует живот, такая она глупая. — Я не это… — Подожди. Я ведь слушал тебя очень внимательно. И не надо говорить, что ты не это имел в виду. Вы все именно это и имеете в виду, — он рассмеялся. —Я влюбился. Представляешь, оказывается, я на это способен. Я могу любить, и чувствовать. Не все мои поступки и чувства продиктованы моей болезнью, не всем во мне управляет она. Когда же вы все это уже поймете? Ты, родители, чертова Бритт. У меня была надежда на тебя. Ты говоришь, что поверил мне, что ты так ПОВЕРИЛ в меня, что даже перед отцом защищал. И я поверил тебе, Филипп. Я думал, ты другой. Потому что, когда я пришел к тебе и озвучил свои просьбы, ты не стал вести себя со мной, как родители, ты поверил мне. Я не соврал тебе. Разве плохо, что…что Робби вдохновил меня? Что именно он, сам того не подозревая, вытащил меня из того дерьма, в котором я плескался? Что в этом плохого? Да, я пришел сюда из-за него. Это единственное, что я от тебя утаил. И да, я больше не хочу сидеть в этой комнате, как монах-затворник. Но разве не ты все время талдычил, что не хочешь, чтобы я запирал себя от мира? Я больше не хочу запираться, понимаешь? Я думал, что мне будет достаточно того, что я буду видеть его каждый день, что я удовлетворюсь простым подглядыванием, что я смогу подавить это в себе. Я пытался, представляешь? Но не вышло. Невозможно так любить. Хотя, откуда мне знать, да? Я же никогда никого не любил. Я не же не знаю, как себя при этом чувствуешь. А вы все вокруг, вы же знаете обо всем этом гораздо лучше меня. Поэтому мне лучше заткнуться, пить свои таблетки и не трогать других людей? Так? Потому что если я не знаю, что такое эта ваша «любовь», как она чувствуется, как пахнет, какая на ощупь, если я еще не ходил в районы ее обитания, то откуда мне знать? Вдруг все мои чувства — это проклятая болезнь, ее проделки, так ты думаешь? И вдруг я снова сделаю что-то, что опорочит имя семьи? Вдруг маме с папой придется снова переехать, чтобы не прятать свои лица от прохожих? Вдруг этот «Сандер», за которого всем стыдно, снова вылезет? — Мне не стыдно за тебя, — вдруг сказал Филипп, и Сандер на минутку потерялся. — Поэтому ты копаешься в моих вещах, шаришь по ящикам, читаешь мои записи, проверяешь пью ли я лекарства? Почему ты вдруг решил это сделать? Ты не доверяешь мне, и ты боишься, что тебе будет за меня стыдно. В твоем случае это проблема, не так ли? У тебя тут авторитет. Не хочется его терять, а? — Не говори глупостей! — Дасет встал с кровати. — Я просто переживаю за тебя! Мне плевать на чертов авторитет! — он немного успокоился после того, что ему сказал Сандер. И он проклинал себя за то, что так повел себя с ним. Сандер был прав. Все они, его близкие, их отношение к нему…это все было правдой. Как ни стыдно было признавать, даже сам Филипп к нему так относился. Но правдой было так же и то, что он ничего так в жизни сильно не хотел, как благополучия для него. А в этой влюбленности, «любовью» он все равно не решался это обозначить, ему виделась какая-то опасность. Это правда, что в последние пару месяцев Сандер стал другим, но Филипп понятия не имел, что все это благодаря Робби. Всегда что-то случалось, когда Сандера захватывала какая-то идея. Пусть даже этой идеей был человек. — Я тебе не верю, — Сандер выковырял таблетку из блистера, положил ее на корень языка и проглотил. Подошел к окну, школьный двор был мокрый от дождя. Надо же, когда он успел пойти, подумал Сандер. — Хорошо. Но ты…он уже знает о тебе? Ты рассказал ему? — Нет, — Сандер обернулся. — Почему я должен рассказывать. Это мое дело. — Это, конечно, твое дело, мальчик. Но в определенные моменты может стать делом не только твоим. Ты напугаешь его. Ты упрекаешь всех в том, что тебя, якобы, стыдятся, но сам-то ты. Не отрицай, что твой стыд перед самим собой гораздо больший. — Чушь, — отрезал Сандер. Хотя Дасет попал в точку. — Я не гоню тебя, и не требую оставаться здесь. Ты можешь ходить, куда захочешь. Единственное, чего я от тебя прошу — пей эти чертовы таблетки, — устало выдохнул Филипп. Он чувствовал себя беспомощным. Если так тяжело с единственным племянником, то каково с родными детьми? Ему шел уже пятый десяток, и он подумал, как хорошо, что они с Натали когда-то сошлись на общем желании — детей не заводить. Тем более, что у него этих детей и тут была целая куча, а Натали чудесно относилась к Сандеру и к своим цветам. Да уж, странная она, конечно, была. Сандер стоял, уставясь в окно, и, кажется, дождаться не мог, пока Филипп уйдет. Филипп бы с удовольствием взял обратно ту свою пламенную речь про «подростков», но уже не мог этого сделать. — Ты снова рисуешь, — сказал он. Сандер обернулся. — У меня до сих пор хранится тот твой рисунок с морем. И раз уж ты теперь вольная птица, то ты обязан прийти на ужин. Сандер упрямо поджал губы, но затем улыбнулся. — Я подумаю.