Триггеры

Робби не помнил, как оказался в постели. Постель была не его. То есть, его конечно. Но не та, что в общей квартире. Он лежал поверх покрывала в своей старой комнате, укрытый одеялом и без обуви. Дневной свет уже заливал комнату. Сколько сейчас было времени, было непонятно. Сколько Робби вообще проспал? Он открыл глаза, чувствуя, что даже это простое движение дается ему тяжело. Больно. И становилось еще больнее, когда он пытался раскрыть глаза шире, чтобы окончательно проснуться. Ему казалось, что правая сторона его головы разорвется на куски, если только пошевелиться. Он пошарил рукой вокруг в поисках телефона, чтобы хотя бы время узнать. Шарил с закрытыми глазами, стараясь максимально избегать того, чтобы голова съезжала с подушки хотя бы на миллиметр. Но так ничего и не нашел. И в конце концов, бросил это занятие. Снова закрыл глаза. Ни на миг ему не показалось, что все произошедшее могло оказаться дурным сном. Каким же наивным дураком нужно быть, чтобы в такое поверить. Его дико знобило. Хотелось, чтобы кто-то услышал его мысли, пришел и накрыл еще десятком одеял. Отец, наверное, на работе. Никто бы не пришел. Он так и заснул снова, думая о том, что в комнате безумно холодно, думая о дополнительных одеялах и о том, куда мог деться телефон. Хорошо, что отец привез его сюда. Когда ему полегчает, он встанет, что-нибудь поест, и никто не спросит его, что случилось. хорошо даже, что телефона нигде нет. Даже если кто-то вздумает ему звонить, Робби не услышит. Не отвлечется, не потеряет сон. Но сон бы и так не потерялся. Его тело и разум взбесились, устали и решили, что ни за что не позволят ему подняться отсюда. По крайней мере, до тех пор, пока ему хоть чуточку не полегчает. Когда он проснулся в следующий раз, уже вечерело, уткнувшись ему в подмышку на постели лежал Тарт. Робби слабо погладил его, почесал за ухом. Пес даже не пошевелился. Открыть глаза теперь было гораздо легче, потому что дневной свет не слепил. Робби услышал голос отца в соседней комнате или из кухни, нельзя было понять. Не слышал, что именно он говорил, но голос этот его успокоил. Все-таки приятно было знать, что Робби не один в доме. Он лежал так, с открытыми глазами, какое-то время, привыкая к свету и глядя на свой старый школьный стол. В этой комнате, кажется, вообще мало что изменилось. Ничего не изменилось. Плакаты были на месте, даже тот, что был у Робби любимым, и который он вообще-то хотел забрать с собой, когда уходил отсюда. Раритетная хрень с Минском и Бу из «Baldur’s Gate», которую Робби урвал на Ebay по смешной цене. Его книги, по большей части те, что он читал еще в детстве, «Одиссея капитана Блада», «20 тысяч лье под водой». Он обожал книги о пиратах и морских приключениях. Морские приключения… Он прислушался. Но разобрать, о чем там говорит отец так и не смог. Головная боль все не проходила. Робби говорил себе, что надо уже встать, найти какую-нибудь таблетку, и поесть чего-нибудь, но у него было такое ощущение, будто он приклеился к этой кровати, и отлепиться совершенно невозможно. Поэтому лежал дальше, читая названия на корешках своих детских книг. В его «библиотеке» действительно не было ни одной стоящей книги, в смысле взрослой. Сплошь приключенческая литература и комиксы, да. Сандер тогда был прав. Робби представил, что бы могло лежать на его полках в доме родителей. Наверное, что-то очень серьезное и взрослое, скучное, что Робби бы и не понял с первого раза, и даже не захотел бы читать дальше. Как вообще выглядела бы его комната? Ту, что была в доме у моря, Робби даже и не успел толком рассмотреть. Единственное, что врезалось в память, так это ракушки на окне. Аккуратно выложенные в ряд. Подоконник был совсем не пыльным. Тому, кто убирал в доме, видимо, было строго приказано не трогать их, не двигать со своих мест. Потому что Сандер дико удивился, когда увидел все эту композицию. Сказал, что они лежат точно так же, как и пять лет назад. А еще там, в уголке, рядом с радиатором, стояли крошечные резиновые сапоги. Их можно было не заметить с первого раза. Им явно было больше пяти лет. Вот и все. Сапоги и ракушки. Обычная детская кровать и пустые полки. Сандер сказал, что там ничего и не было. Несколько книг, но он сам их сжег, потому что они были глупыми. И как бы Робби не допытывался, что же это были за книги, Сандер ни за что не хотел признаваться. Он сказал, что приходил в эту комнату только спать, что жизнь вне дома была в сто раз интереснее, и тогда он вообще не понимал, как можно посвящать себя чему-то, кроме моря. Пока он лежал так, уже совсем стемнело. Названия книг нельзя было разобрать, хотя Робби знал их по очертаниям. Вот у этой сверху надорван корешок, потому что они с тем дурацким кузеном из Утрехта как-то чуть не подрались за нее, выдирали у друг друга. До чего же глупым он был ребенком, этот кузен. Он же тогда даже читать не умел. Робби в той битве победил, но с этой книгой залезал на дерево, и там, удобно устроившись, читал себе в волю. Спускаясь только к ужину. А ту, с выпуклыми картинками ему подарила мама. И книга эта казалась Робби тогда ужасно важной и серьезной, даже какой-то взрослой, потому что к таким картинкам он не привык. Они хоть и были выпуклыми, но на них совсем не пузатые и розовощекие дети были изображены. Статуи, бюсты, картины. Самые настоящие. «Мифы древней Греции». На эту книгу кузен тоже покушался. Но и ее Робби отстоял. — Эй, — отец постучался, хоть дверь и была раскрытой. — Ты как? Робби, вроде, и собирался что-то ответить, но почувствовал вдруг, что не может. У него тупо пропал голос. Он попытался откашляться, но это больше было похоже на собачий лай, чем на кашель. Тарт рядом пошевелился, поднял голову, а потом лег снова. — Может, тебе врача вызвать? Я давно хотел, но ты спал, а я вообще не разбираюсь в этих делах. Подумал, раз спишь, значит все в порядке. А теперь вижу, что не в порядке, поэтому… — затараторил отец. Робби сделал попытку подняться. Под веками все взорвалось болью, и голова закружилась так, что он, наверное, блеванул бы, если бы было чем. — Не надо ничего, — все же умудрился прошептать он. Ему было неловко от отцовской заботы. Раньше, когда Робби болел, еще в детстве, вопросами его здоровья всегда занималась мама. А отец иногда подходил, бодро хлопал его по плечу или ерошил волосы, как будто от этих жестов Робби бы обязательно полегчало. Он сам в жизни не хватал даже обычной простуды. — Ладно. Тогда, может, чаю или еще чего? — он был так растерян, что Робби стало жаль его. Его попытки исправиться были такими явными, что это вызывало даже какое-то умиление. — Я бы не отказался, — прошептал Робби. Отец обрадовался, что хоть в чем-то может пригодиться. — Пап? — позвал Робби. — Да? — Ты не видел мой телефон? — О! Сейчас поищу, ты лежи! Отец исчез, и через какое-то время явился уже с телефоном. А потом снова ушел, делать чай. Робби взглянул на экран. Свет больно ударил в глаза. Пусто. Воскресенье. 19:30. С ночи субботы ничего не пришло. Никто не звонил, и не писал. Друзья знали, где он, поэтому не беспокоили, но при всей любви, Робби сейчас было плевать на них. Он прижал телефон к груди. Успокойся. Неужели ты и вправду подумал, что Сандер будет звонить или писать тебе? Ты же видел, каким он был. Но успокоиться не получалось. Чем больше он об этом думал, тем сильнее нервничал. И чувствовал, что его собственный звонок тоже ничего не даст. Не факт, что телефон вообще при нем, что он захочет ответить, что сможет ответить. Как тогда, в море, когда казалось, что Сандер уйдет от него навсегда, Робби стало страшно. Может, ему действительно нужен покой? Может, действительно нужно держаться подальше от него? Если бы только кто-то смог дать Робби точный ответ… Он подумал о маме, да и вообще о всех, тех, кто болен. Кому-то из них становилось легче от одиночества? Маме уж точно нет. Мама нуждалась в Робби. Но мама всегда это открыто заявляла, и даже ее врач говорила, что поддержка семьи в ее случае это пятьдесят процентов успеха всего лечения. Через три дня она будет дома. Они победили. Но сейчас Робби даже этому полноценно радоваться не мог, чувствуя себя каким-то предателем. Мама вернется, и ей снова нужна будет его поддержка, а он не сможет ни о чем и ни о ком, кроме Сандера думать. Вдруг она это поймет? Вдруг ей снова станет плохо? Робби закрыл глаза. Бессилие и усталость снова разлились по телу. Черные и белые полосы в его жизни сменялись как-то слишком резко. Так что он не успевал вовремя затормозить на повороте, чтобы не врезаться во что-нибудь. — Чай, — отец вошел в комнату, включил свет, и Робби прикрыл глаза рукой. — О, прости. Выключить? — Нет, — шепотом произнес Робби, снова попытавшись откашляться. Он взял из рук отца чашку. Чай ядрено пах имбирем. — Я слышал, это помогает. Робби подумал о своем пустом желудке. Но не мог же он сказать отцу, что пить такое на пустой желудок не очень хорошо. Он не хотел его обидеть. — Спасибо, — голос понемногу, хоть и скрипучий, появлялся. Папа мялся рядом с кроватью Робби, а потом решился и присел рядом. — Я собрал вещи. — Зачем? — Твоя мама скоро вернется. Наверное, ей неприятно будет меня здесь видеть. И ты можешь вернуться тоже. Робби только сейчас в полной мере осознал, что возвращение мамы подразумевает и его переезд из квартиры. Ему стало грустно. Все это время он очень ждал маму, но и к ребятам так привязался, что покидать их теперь… Но ему пришлось бы. — А ты хочешь уйти? — спросил он у отца, — Ты вообще любишь маму? Почему ты ушел? Он слышал, что у отца появилась на стороне какая-то интрижка. Но теперь не похоже было, что он с кем-то в отношениях. Стоила ли она того, чтобы бросать маму? Стоил ли кто-то мамы. — Я уже миллион раз просил у нее прощения. — Значит, этого недостаточно. — Что? Что мне еще нужно сделать? Просто удивительно. Робби не знал злиться ему или посмеяться. Всю жизнь он чувствовал себя личным психоаналитиком этих двоих. Он их любил. Но какого черта ему постоянно нужно было выслушивать их жалобы на друг друга? Это изматывало. Он не понимал на чьей стороне должен быть. Но чувствовал, что должен поддержать каждого. До какого-то определенного возраста он даже не находил в такой ситуации чего-то экстраординарного. Ему казалось, что все так живут. И только совсем недавно ему вдруг пришло в голову, что взрослые вообще-то не должны посвящать в свои проблемы детей. И дети не должны давать советов по поводу отношений своим родителям. Это же дико. Да, сейчас Робби было уже не десять лет. Он бы мог дать отцу совет. Но отец был взрослый мужчина, а Робби все равно шестнадцатилетний пацан. Что он мог такого ему насоветовать, от чего все их проблемы с мамой ушли бы сами с собой? Он и сам не знал, что делать со своими проблемами. Но даже при этом советов не спрашивал. Отец смотрел на него так, будто у Робби и вправду был точный ответ на вопрос. Некоторые взрослые не взрослеют совсем, подумал он. — Ты не должен болтать, пап. Я меньше всего на свете разбираюсь в том, что нравится женщинам, но мне кажется, в этом они не особенно от нас отличаются. Сделай хоть что-нибудь. Сделай, понимаешь? Отец смотрел на него удивленно, как будто не сразу поняв, что он имеет в виду. Робби иногда просто поражался тому каким «клише» мужчины был папа. Когда он ушел, и Робби остался наедине с самим собой и чашкой чая, то подумал, что ему тоже нужно что-то делать, а не валяться тут, предаваясь размышлениям. Но что? Позвонить все-таки? Он был уверен почти на сто процентов, что никто не поднимет трубку. Но хотя бы попытаться стоило. И он позвонил. Получилось так, как Робби и предполагал. Снова нужно было идти и искать, бегать. Сходить к директору Дасету? Прямо сейчас? Нет, прямо сейчас уже поздно. Или нет? Может и нет, но чувствовал себя Робби просто ужасно. Ныряния в ледяной воде не прошли даром. Если бы он прямо сейчас вышел из дома, то свалился бы где-нибудь на улице. Нужно было отлежаться. Но теперь и лежать тоже было невозможно. Он думал о Сандере, о том, как он, где он, и не мог успокоиться. Он вертелся из стороны в сторону, понимая, что уснуть все равно не получится. Он и так проспал целую кучу времени. И в этом доме ему отчего-то было неспокойно. Эта постель уже не казалась его постелью. Здесь не было вещей, к которым Робби успел привыкнуть за эти пару месяцев. И людей, которых полюбил тоже. Ему прямо сейчас хотелось встать и уйти. Хотя и была уже глубокая ночь и он отлично понимал, что этим обидит отца, хоть и понимал, что скоро ему придется сюда вернуться навсегда. А Милана, Зои и Сенне он, конечно, будет видеть. Зои даже каждый день, но Милана с Сенне нет. Больше никто не будет задавать ему бестактные вопросы и смешить. Это все закончится. Да, конечно, он понимал, что не проживет с ними всю жизнь, но и не предполагал, что так больно будет даже думать о расставании с ними. Телефон все еще молчал. Было почти четыре утра, когда Робби написал Сандеру. Я люблю тебя, несмотря ни на что. Просто хочу, чтобы ты знал это. Конечно, в глубине души, Робби надеялся на ответ. Но также он готовил себя и к тому, что Сандер снова пропадет. Завтра понедельник. Что-то подсказывало ему, что директор Дасет будет не очень рад увидеть Робби в своем кабинете. Что он не скажет Робби, куда упекли Сандера. Можно, конечно, было снова нагрянуть прямо к Сандеру домой. Можно…но будет ли от этого какой-то результат? Ему так хотелось с кем-то поговорить. Отец для этого не подходил несмотря на то, что их отношения стали заметно теплее. Глядя в окно, Робби вдруг вспомнил Бритт. «Ты ни в чем не виноват». Она говорила это с жалостью. А жалость эта была чем-то из разряда — ты не виноват в том, что прогуливался по саванне как раз в тот момент, когда там охотились львы. Она о Сандере знала. Это точно. Робби снова подумал о таблетках, о том, как мог не заметить, что Сандер их принимает. Ведь всю неделю он так и прожил с Робби в одной комнате, вернувшись к себе только один раз за одеждой. Его вещи бывали раскиданы по комнате, рюкзак всегда раскрыт. Робби уже сто тысяч раз бы заметил эти проклятые таблетки, если бы они существовали. Выходит, он не пил их, пока был с Робби. Боже… Он закрыл лицо руками. Неужели бросил из-за меня, подумал Робби. Я не собираюсь благодарить его за то, причиной чего он сам же и послужил. Эти слова теперь приобрели для Робби какую-то страшную истину, засверкали и закололи своей правдивостью. Он убеждал себя, что ни в чем не виноват, что такие чувства не подделаешь, что Сандер и вправду его любит, а все равно где-то в глубине души его точило крошечное и гадкое сомнение. Слишком маленькое для того, чтобы поверить, что все это болезнь, но достаточное для этих ужасных сомнений. Не могло все это между ними быть только проявлением болезни — нет. Он так и не смог уснуть. Только на пару минут закрыл глаза, да и то перед самым будильником. Нужно было ехать домой, ведь у него не было с собой ничего для школы. Отец запрещал даже высовываться, требовал, чтобы он еще отлежался, говорил, что позвонит в школу, объяснит все. Но Робби его все равно не послушался. Отец не стал упорствовать. Робби казался мягким и податливым, но если уж он, что решал, то от этого не оступался. И эта черта в нем отцу очень нравилась, поэтому он не стал с Робби спорить и отпустил его. Робби чувствовал себя лучше несмотря на то, что без сна провалялся всю ночь. А когда он открыл двери, вошел в квартиру и увидел Милана, то чуть не расплакался от счастья. — Я так рад, что ты еще дома! Милан, сонный, со своей обычной чашкой кофе (наверняка, уже остывшего как обычно) смотрел на Робби удивленно. — Малыш, а ты разве… Боже, ты ужасно выглядишь. Что-то случилось, да? Столько всего случилось, устало подумал Робби. Но сейчас, увидев Милана, он почему-то воодушевился. Хотя Милан и не имел никакого отношения к решению его проблем. Обычно Милан сам лез к нему обниматься, а тут Робби вдруг так сильно захотелось его обнять. Он остро нуждался в этом объятии, и чтобы кто-то сказал ему избитую фразу, которая обычно ничему не помогает. «Все будет хорошо». Ему хотелось, чтобы ее произнесли вслух, он бы заставил себя поверить. Он бы дал себе установку на это большое и светлое «хорошо», которым должно все заканчиваться. И, может быть, это все-таки помогло бы ему. Наверное, все эти желания читались у него на лице, так что Милан даже поставил свой кофе на пол, и подойдя к Робби обнял его. У него была эта удивительная способность, понимать слету. Робби же даже не сказал, что именно случилось, и да, возможно он и вправду ужасно выглядел, но было так хорошо от того, что Милан не стал допытываться, что он прочел мысли Робби и дал ему ровно то, в чем Робби остро нуждался. Робби крепко его обнял и судорожно вздохнул, как будто плакал до этого. Но это был вздох облегчения. — Робби, — Дасет устало поглядел на него. — Можешь даже не начинать, я знаю, зачем ты пришел и сразу говорю тебе — это плохая идея. Робби в этот момент дико злился, но каким-то чудом приостановил свою съезжающую крышу. С такими как Дасет криками и воплями ничего не добьешься. К тому же, он не какой-то хрен с горы. Нужно быть вежливым. И терпеливым. Терпение и вежливость — ключи, которые помогут вскрыть этот ларец. Наверное. — Я поверил ему однажды, упустил момент, и смотри, что получилось. Робби молча слушал его. — Его родители не хотят, чтобы ты ходил к нему. По крайней мере, сейчас. Понимаешь? Пусть пройдет время. Он придет в себя. Робби снова чувствовал какое-то бессилие. Что он мог противопоставить этой банде «взрослых», которые заранее знали и за Робби, и за Сандера кому и как будет хорошо? Он уже говорил родителям Сандера, что не отступится, и Сандер, может быть, то же самое говорил Дасету в свое время. А они все равно упорно стояли на своем. «Тебе лучше сделать так или эдак…будет лучше если ты…а знаешь, как хорошо было бы если…?» Это невероятно надоедало. Но еще больше утомляло. Это как в море, когда долго-долго плывешь, а берега все нет и нет, начинаешь думать, что его и не существует вовсе. — Тогда и его родителям лучше не ходить к нему, — сказал Робби. — Что? — Почему вы думаете, что только я провоцирую в нем какие-то сильные эмоции? Я появился в его жизни всего пару месяцев назад. А болен он явно дольше. Дасет, кажется, растерялся от этих слов. Он целую минуту смотрел на Робби, как будто прикидывая, что ответить. — Если ты думаешь, что я считаю тебя каким-то вселенским злом, каким-то триггером, который спровоцировал его на то, что он чуть не сделал, то ты ошибаешься, Робби. Ты знаешь, лет пять назад или около того, Сандер уже делал такое. Он так же ушел в море, и если бы не их пес, то он бы утонул. Собака громко лаяла, и отец услышал это. Он вытащил Сандера, а собака утонула. Хотя, — Дасет потер переносицу, — Знаешь, вообще-то кокер-спаниели очень хорошие пловцы. Я до сих пор не могу понять, как с Вилли так получилось. Многие бы забыли об этом через год или два, но Сандер очень винил себя. Ведь он с этим псом был неразлучен. Он им дорожил еще и потому что Вилли был отцовским подарком. Ты же видел его отца, да? Не самый приятный человек, но Сандер в нем души не чаял. Никто тогда и подумать не мог, что мальчик болен. А этот случай…в общем он еще очень долго не мог прийти в себя. Сильно изменился. Прости за мой цинизм, но я не представляю, что бы случилось, если бы на месте этой собаки оказался человек. Если бы по вине Сандера утонул кто-то из его близких. И я даже не считаю, что в этом была его вина. Он был болен и потом рассказывал, что хотел доплыть до какого-то места, про которое ему рассказывал отец. Ему же было всего двенадцать, он бы ни за что не доплыл. Это была маниакальная идея, навеянная болезнью. Робби слушал его, затаив дыхание. — Родители не сразу поняли, что с ним что-то не так, и сам понимаешь, повели себя не так как следовало. Ему уже тогда нужна была терапия, а они не могли даже мысли допустить, что их мальчик чем-то болен. Хотя, может, и допускали. Просто не хотели в это верить. И Робби вдруг подумал, что ему чертовски знакомо это чувство. Он же и сам, даже замечая, что с Сандером что-то не так, задвигал все эти подозрительные мелочи, пытался накинуть на них покрывало, чтобы не смущали его счастье. — Я наболтал лишнего, но к чему я вообще веду, — он устало выдохнул, поправляя очки на переносице. — То была только собака, понимаешь? Любимая, подарок отца, которого он обожал…и теперь ты. Я не хочу сравнивать тебя с собакой, но просто не представляю, что бы он сделал с собой, если бы с тобой что-то случилось. Вернее, отлично представляю. И я представляю, каково ему сейчас. Если он увидит тебя…я не могу ручаться, я не врач в конце концов, то не думаю, что видеться сейчас это хорошая идея. Дай ему время. — Вы не можете ручаться, и вы не врач, — в этом вы правы, — угрюмо произнес Робби, прижимая к себе куртку. Но зерно сомнения Дасет в нем все-таки посеял. Может, и вправду лучше было сделать перерыв? Он молча глядел себе под ноги, не зная, как поступить, и вспомнил вдруг очень не кстати о сне, про который ему рассказывал Сандер. «Пахло, как в пепельнице, крошки на столе, я держал тебя за волосы…» Он густо покраснел. Но тут не пахло пепельницей и хлама тоже не было. — Скажите, директор. Дасет подобрался в кресле, готовый обороняться. — На моем месте, вы бы слились? — «Слился»? — Вы бы смогли исчезнуть из жизни человека, которого любите больше всего на свете, ради его мнимого блага? — Это не мнимое благо. — Но это ваше и еще чье-то мнение, а не мнение Сандера. Он не говорил мне, чтобы я держался от него подальше. — Боже, — Дасет тяжело вздохнул, приподнял очки и снова потер переносицу. — Я и подумать не мог, что ты такой спорщик! Ну что ж, раз ты хочешь услышать это от него и разбить себе сердце, то вот тебе, пожалуйста, адрес! Сходи, будь добр, — бросил он раздраженно и полез в карман пиджака. Робби заерзал в кресле от нетерпения. Честно говоря, он даже предположить не мог, что Дасет расскажет ему. Что все получится так легко, он готов был расцеловать директора, и подумал, что Дасет вообще мировой мужик. Когда он протянул Робби визитку, а тот прочитал адрес и название учреждения, то немного оторопел. — Что? — Дасет смотрел на него подозрительно. — Скажите…а раньше? Раньше Сандер там бывал? — Бывал. А как же. Несколько раз уже. — Постой-ка… — Я же…я же тебя видел там однажды! Я думал, мне померещилось. Так ты что… — Я ходил туда к маме. Да она и сейчас там. — Ну и ну, — Дасет устало откинулся в кресле, а потом взглянул на Робби с сочувствием. — Удачи тебе, парень. Идти на уроки было уже глупо. Он молил бога, чтобы никто из знакомых его не увидел. К счастью, пронесло. Поверить не могу, думал Робби, я ведь мог столкнуться с ним там уже кучу раз… В смысле и раньше. Сидеть у мамы в палате в то время, как ОН лежал в другой. Просто однажды выйти в коридор и увидеть его. В голове не укладывалось. Робби как-то на автомате добрел до больницы. А потом вспомнил, как приходил сюда к маме с Сандером вместе. Тот первый раз, когда они поцеловались. Когда Сандер сказал, что подождет его на улице. Все эти воспоминания, совпадения были до того странными, удивительными даже, что Робби иногда останавливался, чтобы прийти в себя, чтобы осознать. Он не захотел войти, потому что боялся встретить кого-то знакомого, наверняка… Кого-то, кто нечаянно мог бы выдать. А что если он и с мамой Робби был знаком… Робби остановился почти посреди дороги, когда эта мысль пришла ему на ум. Нет, это уже слишком. Я ужасно хотела вас познакомить… У него были кошмары… — Эй, парень! Сойди с дороги! Совпадение. Это же не кино какое-то. Не может быть такого, чтобы она про Сандера тогда говорила. Ему все еще сигналили и тогда Робби поспешил перебежать дорогу. Водитель гневно просигналил на прощание еще раз и поехал дальше.       ***        Какие-то мысли пропадали мгновенно, какие-то давали быстрые всходы и укреплялись в его сознании. Корни росли, утолщались, становились такими крепкими, что выкорчевать их было уже совершенно невозможно. Но, в основном, он ни о чем не думал. Это возможно, вопреки всем этим теориям про то, что не мыслим мы только когда не существуем. Это было хорошо. Не думать. Все, что для этого было нужно — не шевелиться. Смотреть в одну точку. Когда переворачиваешься — все в тебе самом тоже переворачивается, как будто вступаешь в стоячий водоем и поднимаешь своей ногой ил. Этот ил еще долго болтается в воде, его крошечные частички еще долго и беспокойно будут вертеться в воде, чтобы попасть туда, где они и лежали себе спокойно. Поэтому нужно лежать тихо. Он и лежал. Уже не чувствуя руки. В какой-то момент ему стало казаться, что кровати под ним не существует, что он просто завис в воздухе. Кто-то приходил. Кто-то говорил. Кто-то просил. Кто-то садился на его кровать и портил это ощущение парения в воздухе. Кровать существовала, а значит парения в воздухе не было. Кто-то нес ему еду. Он не видел лиц. А они не старались заглянуть в его лицо. Все эти «кто-то» были очень тактичны. Но еда, которую они приносили так и оставалась нетронутой. У него не возникало даже нормального рефлекторного отклика на запах пищи. Между его кроватью и окном примерно полтора метра, между столом и кроватью два метра. Зачем он об этом подумал? Но это были простые мысли, те самые, которые мгновенно исчезали, поэтому они его не побеспокоили. Кто-то плакал, и он раздраженно подумал о том, почему нельзя делать это за пределами этого помещения. Прийти к человеку в комнату и плакать — это так невежливо, ведь он даже и не собирался спрашивать, в чем дело. Потому что для этого нужно было бы повернуться. Повернуться, потому что спрашивать такое нужно только глядя в лицо. А он ничего из этого не хотел. Он вообще ничего не хотел. Только, чтобы никто больше не ходил, и чтобы дверь не открывалась по сто раз, потому что тогда тянет холодом. Прямо в спину. Это не очень приятно. Голоса разделялись на два вида. Взволнованные и отстраненные. Вторые были лучше. Они, как и первые мысли быстро забывались. Он их даже особо и не слушал. Первые голоса звучали знакомо и их вопросы требовали ответов. Он не сошел с ума, и не разучился говорить. Но говорить не хотелось. Поэтому он ждал, когда им надоедало болтать. Они что-то обещали ему. Говорили, что все изменится, что все поняли. И он был за них рад, что они что-то там осознали или поняли и что у них что-то изменится. Перемены — это, наверное, хорошо., но не для него. Ему не нужно. Когда они начинали болтать, он закрывал глаза. Их голоса превращались в монотонный гул. Ровный, белый, спокойный. Он не засыпал. Нет. Когда засыпаешь, обязательно что-то приснится. Что-то, что потом наведет на мысли. А он тут только и занимался, что подчищал свой разум. Эти мысли пришли бы и наследили своими грязными ножищами. Нельзя было такого допускать. Веки тяжелели. В конце концов, эта монохромная стерильная пустота была немного скучной, и может даже, он и уснул. Ненадолго. Вовремя одумался. Пока сны еще сниться не начали, проснулся. Все по-прежнему. От окна до кровати все еще было полтора метра. Эта мысль пришла ему в голову уже второй раз, а это уже было подозрительно. Он не видел, но чувствовал. Кто-то сидел в его комнате иногда целыми часами. Ничего не говорил, а просто сидел. Слышно было его дыхание. Ночью особенно. Наверное, это звучит жутко. Наверное, это способно напугать. Но не его. Кто-то просто дышал в его комнате и потом в определенный момент, этот кто-то уходил. Что здесь такого. Ничего пугающего уж точно. Поэтому он так и продолжил себе лежать, тем более, что, когда этот «кто-то» дышал тут, больше никто и не приходил, голосов не было. И Сандер мог сколько угодно лежать, все больше и больше убеждаясь в том, что кровати под ним на самом деле нет. Как хорошо и спокойно было от этого ощущения. Все «кто-то» вились вокруг него, не подступая особенно близко, а если и присаживались на кровати, то делали это у изножья. В комнате был отличный стул. Сандер все еще не понимал, почему бы им не присесть туда. Ужасно было, когда они пытались его коснуться, трогали руку. Это было даже хуже, чем прийти сюда и плакать. Но он терпел. Потому что они быстро понимали, что ему это не нравится, хотя он ничего и не говорил. Молчать было чудесно. Если бы еще можно было бы как-то контролировать свой слух. Чтобы звуки не проникали ему в голову. То, что они говорили всегда повторялось, так что он даже и не обращал внимания. Все, что здесь происходило было повторением — действия и слова. Так что, когда дверь в очередной раз открылась, это не доставило ему абсолютно никакого беспокойства. Кроме того самого холода, которым уже привычно повеяло в спину. Он привычно воображал, что витает в воздухе, когда кровать прогнулась особенно сильно. Не в изножье, а прямо за спиной. Это его так удивило, что он чуть не повернулся. Новенький? Кто-то, кто не знает, что тут свои правила? Он услышал, как что-то бросили на пол. И тяжелый вздох прямо у своей шеи позади. Почувствовал губы на своей коже. Просто губы, это не было поцелуем. И как чья-то рука тянется к его ладони, находит пальцы и сжимает. Этот кто-то лег в его кровать и все разрушил. Все, что он тут себе построил так старательно. Его убежище оказалось выстроено из песка и тумана, иначе как объяснить, что оно так быстро рухнуло? Он почувствовал, что рука просто смертельно, до невозможного затекла. Что она, наверное, уже и не будет функционировать. Что мочка уха, на котором он лежал все это время, намертво прилепилась к щеке. И он почувствовал боль, такую острую, воющую вместе с виной, а еще стыд, такой огромный стыд, который он никогда раньше не испытывал, как будто он подвел целый мир. — Сандер… Так странно было слышать чей-то голос так близко. Когда он говорил, можно было почувствовать, как губы шевелятся. Они были сухие, а дыхание горячим, расползалось по всему затылку, как будто вплеталось в волосы. Это дыхание было знакомым и голос тоже. И все то, чего Сандер добился тут в этой комнате своей «медитацией» этот голос разбил в пух и прах. Нет, он не потерял память, и конечно же, он знал, кому этот голос принадлежит. Но ему хотелось притвориться мертвым. Потому что от него мертвого было бы гораздо меньше проблем. И пусть кто-то счел бы это слабостью. А он просто устал. Устал быть чьей-то вечной заботой. Устал, что надо врать, что ему не хватило смелости рассказать Робби про себя. Устал от того, что этой смелости в нем даже сейчас не было. Ему страшно было обернуться и увидеть его лицо, и услышать от него что-то хорошее. А Робби только хорошее бы и сказал. Он бы сказал, что любит, что прощает его за все, что ни в чем его вины нет, что ничего страшного не произошло. Но на самом деле, произошло самое ужасное из того, что могло произойти. Несмотря на свой хваленый контроль, Сандер бросил свои таблетки, и Сандер чуть не убил Робби. Поэтому сколько бы Робби тут не говорил про то, что ничего страшного не произошло — все это просто болтовня. Или еще хуже, он верит в то, что говорит. А потом…никто не сможет бороться с этим вечно. Даже самая большая любовь неизменно рухнет под натиском всего того, что Сандер принесет с собой в жизнь Робби. И речь уже даже не о тех людях, с которыми он когда-то был. Речь банально о безопасности. Он еще не знает ничего. Ему хотелось сказать, чтобы Робби ушел, чтобы не трогал его, но Робби только теснее прижимался, и Сандер был уверен, что он его не послушает, что никуда не уйдет. И это не воодушевляло его. Не радовало. А его прикосновения стали почти неприятными. Он думал об этом и ненавидел себя, потому что Робби не заслуживал такого отношения. Не заслуживал, чтобы кто-то думал, что его прикосновения не приятны. Он заслуживал самого лучшего на свете, и если бы Сандеру только хватило смелости, если бы он только не был таким эгоистом, то он бы не стал вообще затевать те глупости с баннерами, он бы отстал от него после письма, как там и писал. Но смелости ему никогда не хватало. По крайней мере, с близкими людьми он всегда превращался в пятилетнего малыша. Робби был смелым. На самом деле, смелее Сандер никого в своей жизни не встречал. Он же ни разу не отступился от Сандера. И это было так странно. Его рука все еще сжимала пальцы Сандера. Дыхание было таким размеренным и спокойным. Он никуда не уйдет. Об этом как будто говорило даже его тело. Что бы ты там себе не думал. Даже если тебе неприятно и больно, даже если ты чувствуешь себя виноватым. По какой-то чудесной случайности, тогда на скамейке напротив Дома Рубенса ты встретил своего спасителя. Он твой ангел-хранитель, с такой работы нельзя просто прогнать. И, может быть, тебе просто нужно принять этот факт? Это получится не сразу, но ты справишься. Сандер сжал его пальцы в ответ, хоть ничего так и не сказал.