Триггеры

— Чувак, двое. Это очень странно, — Йенс неверяще покачал головой. — Это даже для тебя немного… — он сделал паузу, пытаясь подобрать слово, — Слишком. — Все в порядке, — Робби махнул рукой, и снова уставился в учебник. Ему казалось, что он чуть ли не пол учебного года пропустил. Материал с трудом лез в голову, а Йенс еще больше мешал ему сосредоточиться, время от времени бросая на Робби любопытные обеспокоенные взгляды. В конце концов Робби не выдержал, оторвался от книги, и сказал: — Все в порядке. Реально в порядке. И я тоже в порядке. — Судя по тому, сколько раз ты повторил это слово, в порядке, кто угодно, но не ты. Робби тяжело вздохнул и отложил книгу. Все было в порядке. Кроме того, что Сандер с ним по-прежнему не разговаривал. Ну как не разговаривал. Однажды он сказал Робби уйти. А в другой раз выдал даже целое предложение. Мне не нравится, когда ты смотришь на меня щенячьими глазками. И отвернулся к стенке. Но с Робби он бывал даже мил. А вот родителей совсем не щадил, наглухо закрываясь от них. Иногда он смотрел на Робби, мог даже позволить полежать с собой, но почти ничего не говорил. Что-то односложное, иногда вяло, иногда раздраженно. С тем же раздражением он требовал не таскаться к нему каждый день, а иногда Робби мог целый час просидеть в его комнате, просто глядя ему в спину. Родители не запрещали им видеться. И это Робби удивляло больше всего. Отец Сандера, так вообще, кажется, жил в этой клинике. Потому что, когда Робби приходил и когда уходил тоже, он всегда там был. Они тихо здоровались, но никогда не разговаривали. Тот просто выходил из комнаты. Робби предпочитал называть это именно «комнатой», так ему было легче принимать тот факт, что Сандер все-таки в больнице. Все было в порядке. Кроме того, что Сандер почти не ел, и почти совсем не двигался. И однажды Робби со страхом услышал, как доктор, разговаривая с отцом Сандера, предлагал поместить его в какое-то другое учреждение. Это ужасно напугало его, до такой степени, что он даже не смог отвернуться и сделать вид, что не подслушивает. В другое учреждение… он сразу вообразил себе какую-то психушку типа «Аркхэма», где лежат люди, которым уже не помочь, где их привязывают, кормят насильно и выгуливают насильно тоже. Но Сандер был в себе, он понимал, что происходило вокруг, кто к нему приходит, понимал, чего от него хотят. Просто он не хотел всего этого делать или не мог себя заставить. Он не был в таком состоянии, чтобы куда-то его увозить, ему нужно было время и поддержка, и, конечно, терапия. Робби никогда бы уже не смог забыть, как в этот момент встретился взглядом с отцом Сандера. И как простил ему все, когда тот сказал, что никуда Сандера перевозить они не собираются. С того дня между ними установилось какое-то странное перемирие. Нет, разговоров по душам не было. Вообще никаких разговоров не было, но с того дня Робби его зауважал и не называл уже про себя пренебрежительно «папаша Сандера». — Эй, — Йенс щелкнул пальцами у Робби перед носом. — Куда улетел? Робби немедленно вернулся в реальность. Все-таки, как хорошо, что у него есть друзья. Именно сейчас он стал ценить их особенно сильно, и благодарен был за их поддержку, за участие. Пусть он иногда и отвечал им раздраженно, игнорировал, может даже грубил, но любил их всех. Какое это счастье, когда ты не один. Он снова вернулся мыслями к Сандеру. У него совсем не было друзей. И сейчас, когда Робби подумал об этом, ему вдруг стало не по себе. Все то время, что они встречались, пусть и короткое, Робби даже попытки не сделал, как следует, познакомить Сандера со своими друзьями. Даже в ту неделю, что они жили вместе в комнате Робби. Ему все время хотелось держать Сандера при себе. Он «отбирал» его у Милана, у Сенне, говорил, что им некогда болтать. Ему хотелось, чтобы мир Сандера вертелся только вокруг него. И сейчас ему стыдно было за это. Потому что ведь и без этих глупостей мир Сандера вертелся вокруг одного Робби. Когда он выйдет из этой больницы, когда поправится… Робби будет любить его в сто, в тысячу раз сильнее. Хотя, он даже и не понимал, что там за уровень любви за этими «сто» и «тысячей». Сейчас, тяжелее всего было в те моменты, когда Сандер не подпускал его к себе, когда единственное, что ему было позволено, так это сидеть на стуле, и даже лица его не видеть. Смотреть на его согнутую спину, на затылок, на растрёпанные волосы и умирать от нежности к нему, от желания обнять, но сдерживать себя. Иногда Сандер поворачивался к нему, после целого часа или двух, за которые Робби успевал изучить каждую складку на его футболке, заметить как выпирают его лопатки, и еще кучу всего. Он разворачивался и смотрел сквозь Робби, как будто его и вовсе тут не было. У него были потухшие глаза и заострившиеся скулы, и в такие моменты Робби снова вспоминал того доктора, ему было страшно. — Сколько еще ты будешь тут сидеть? Неужели у тебя нет никаких дел, кроме того, чтобы пялиться мне в спину? — Твоя спина красивая, и ты красивый, — заявлял ему Робби. Конечно, он не ждал, что Сандер немедленно растает от этой похвалы, он не надеялся даже на улыбку. И не получал ее. Он получал только равнодушный взгляд, но взгляд, который был направлен уже на самого Робби, а не сквозь него. И даже это было великим прогрессом. Уходить было тяжелее всего. Обычно он просто сообщал Сандеру об этом, и обязательно добавлял, что завтра придет снова. Сандер никак не реагировал. Шла уже вторая неделя. — Как поживает твоя мама? Я бы с удовольствием навестил ее, — Йенс снова выдернул его из мыслей. — Мама? Мама просто замечательно. Робби был не уверен в том, действительно ли отец изменился. Действительно ли у него хватит храбрости, выстоять если с мамой случится приступ? Не сбежит ли он? Но сейчас все было в порядке. Конечно, мама не бросилась в его объятия, хотя он сам приехал за ней в клинику, и даже цветы притащил. Все его попытки быть галантным были настолько нелепыми, что Робби хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Но маме кажется нравилась эта его медвежья неуклюжесть, хотя она пока и хранила лицо, не сдавалась. И да, Робби пришлось переехать. Отец приходил к ним иногда, а бросить маму одну Робби бы не позволила совесть. И снова, этот переезд был одной из самых тяжелых вещей, что ему приходилось делать. Но так было нужно. Впрочем, вещи перетащил не все, как будто еще надеялся вернуться. И никто из друзей не говорил ему «эй, Робби, когда ты уже заберешь свое барахло». Они как будто тоже надеялись, что он вернется. — Приходи на ужин, — Робби потрепал Йенса по плечу. Ужин, который не нужно было разогревать или готовить самому. Мамина улыбка, ее музыка, разговоры с ней — по всему этому Робби тоже ужасно скучал. Ему было непривычно видеть ее такой свободной, легкой и веселой. Особенно в первые дни. Как будто все это сон. Она всегда спрашивала про Сандера, и она была тем человеком, с которым Робби мог говорить о Сандере часами. Потому что, когда ты влюбляешься, тебе хочется всему миру рассказать о том, какое сокровище тебе досталось. Но Робби эти порывы очень долго сдерживал. Вообще-то это немного раздражает — слышать от своего друга бесконечные рассказы про свою любовь, поэтому он крепился и чаще молчал перед друзьями. Мама — другое. Это же мама, ей интересно все. Все, что связано с Робби. И это было так прекрасно, рассказывать ей и не бояться, что она прервет его, скажет, что ей надоело. Кажется, она и сама соскучилась по таким откровенным разговорам, поэтому слушала его всегда, затаив дыхание, с улыбкой нежности. — Поверить не могу, что ты рассказала ему, — притворно возмущался Робби. Но этот случай, о котором он узнал, случай, в котором его мама, еще до их с Сандером знакомства, протянула между ними нить, был для Робби невероятным поводом для гордости. Уже никто и никогда не убедил бы его в том, что их с Сандером встреча была случайностью, что не было в этом какой-то метафизики. И он каждый день шел в клинику, помня об этом случае, веря в метафизику и даже в предопределение, хотя раньше во всякую чушь с судьбой он и не верил. Я так хотела вас познакомить… А мальчик знакомиться не хотел, он прятался в шкафу. Робби каждый раз улыбался, вспоминая про это. В его голове Сандер, тот самый Сандер, которого он знал вообще никак не соотносился с тем самым Сандером, который мог спрятаться в шкафу. Сандер, который мог это сделать сейчас лежал на кровати прямо перед ним. Снова отвернутый к окну. Похудевший, с торчащими лопатками и голыми пятками. Этот Сандер спал. Робби поднял одеяло, скинутое на пол, осторожно накрыл его им. А потом сел на свое обычное место. Нельзя было его тревожить, если он смог самостоятельно уснуть. Этот сон мог продлиться и полчаса и даже пять. Он мог бы даже не проснуться, пока Робби будет тут сидеть. Но это ничего. Мама говорила, что Робби очень терпеливый, и что ей очень грустно, потому что Сандер болен. Она говорила, что только такое сердце, как у Робби и сможет выдержать. Что Сандер и сам это поймет. Поймет, насколько Робби сильный и что не надо за него бояться, и думать будто он обуза. Но мама немного лукавила. Она и сама считала себя обузой, и она очень переживала, когда Робби переехал обратно. Говорила, что справится сама, и что если ему нравилось в той квартире, то он может вернуться. Но Робби все равно переехал. Робби не считал, что нужно какое-то особенное сердце. Нужно было просто любить Сандера, и все. По крайней мере, это все, что Робби мог сделать. Мама Сандера тоже приходила, но Робби видел ее реже, чем отца. И она почти постоянно плакала. Как будто Сандер умирал. Это невероятно раздражало.Кажется, не одного Робби. Потому что отец Сандера частенько спроваживал ее домой, а сам оставался. Они о чем-то перешептывались, она кивала ему и уходила. Робби казалось, что он знает, о чем они говорят. Что отец уверяет мать в том, что с Сандером ничего не случится. Что он не позволит ничему случится. Думая о завтрашнем дне, и о своей несделанной еще домашке, Робби задремал. Иногда он готовился к урокам прямо здесь. И однажды Сандер по-настоящему вышел из себя, когда увидел это. Он даже с постели вскочил и кричал на Робби, говорил, чтобы тот шел домой, что ему не нужны ничьи жертвы, что не нужно охранять его тут сутками. И честно говоря, Робби его в этот момент прекрасно понял. Он ведь и так считал себя какой-то непосильной ношей, а когда увидел, что Робби тут делает уроки, то подумал невесть что. Что из-за него кто-то тратит свое драгоценное время, кто-то не высыпается, кто-то не ест. Он не хотел всего этого. Робби на него тогда совсем не разозлился, хотя он и кричал так, что вся клиника стояла на ушах. Когда он проснулся, Сандер тоже уже не спал. Смотрел на него спокойными ясными глазами. — Ты храпишь. Что? То есть… Робби хотелось попросить у него прощения за то, что разбудил. Но кто угодно будет храпеть, если уснуть на стуле с запрокинутой головой и открытым ртом. Но вместо этого он почему-то решил возразить. — Ничего подобного. — Храпишь, — таким же спокойным голосом произнес Сандер. — Ну, и болтаешь, конечно. — Я спал всего минут пятнадцать. И захрапеть успел, и поболтать? — скептически спросил Робби, чувствуя, как затекла шея от такого сна, и не веря в происходящее. Они разговаривают. Пусть даже о такой ерунде. Но это самый длинный их диалог за все две недели, что Сандер здесь лежал. Сандер кивнул. И Робби вдруг почувствовал, как волны паники захлестывают его. Потому что вот оно, он поймал наконец, удачу за хвост. Но хвост этот очень скользкий, одно неловкое движение, и она снова выскользнет. Все вернется на круги своя. Он не знал, что делать, чтобы Сандер еще хотя бы немного побыл с ним, чтобы не отвернулся. Вообще-то у него была одна идея, но он почти на сто процентов был уверен, что это не сработает. Говорить с Сандером, контактировать с ним сейчас было сродни охоте на бабочку, без сачка. Нужно быть предельно аккуратным, чтобы она не улетела, вспорхнув, и еще более аккуратным, когда все-таки поймаешь ее. Чтобы не повредить крылья, и чтобы хоть немного, она посидела у тебя на ладони, не улетев прежде времени. Он уже несколько дней таскал с собой книгу. Ту самую, которую получил от мамы еще в детстве. С выпуклыми рисунками, просто однажды стащил ее с полки и пихнул к себе в рюкзак. И вот сейчас вдруг подумал, что может не зря. Сандер лежал, глядя на него, и не двигаясь. Ну точно бабочка, которая присаживается на цветок, медленно двигает крыльями, дает им отдых. — Я принес тебе кое-что. Сандер должен был сказать, что ничего ему не нужно. Так он, обычно и говорил, а потом отворачивался. Но на этот раз он ничего не сказал. Все так же смотрел на Робби, медленно моргая. Его глаза были немного припухшими со сна, губы сухими и бледными, даже средиземноморский оттенок его кожи как будто выгорел и тоже стал бледнее. Робби было больно на него такого смотреть. Он бы половину своей жизни отдал только за то, чтобы Сандер улыбнулся, искренне, от того, что ему хорошо. Робби полез в рюкзак за книгой. — Хочешь я почитаю тебе? Боже, только не отворачивайся. Не бросай меня снова. Я не знаю, почему, но сегодня я к этому как-то особенно сильно не готов. Просто кивни, даже не обязательно что-то говорить. И я останусь тут, читая эту глупую книгу, даже если ты не будешь меня слушать. — Хочу. Он был тихим и даже робким, как летняя волна, которая осторожно подбирается к берегу и незаметно возвращается обратно в море. — Можно я сяду ближе? Сандер слабо кивнул. — Что это за книга такая? — спросил он, отодвигаясь. — Сказки. — Сказки? — переспросил он, пуская Робби к себе. — Особенные сказки. Прежний Сандер бы начал над ним прикалываться. Сказал бы, что это как раз его уровень — читать сказки в шестнадцать. Но этот Сандер ничего такого не сказал, и Робби лег рядом с ним. В постели было тепло, и Сандер был теплый. И когда Робби открыл книгу, он вдруг сказал: — Это же не сказки, — он посмотрел на Робби удивленно, так что Робби стало даже немного стыдно. Он лежал немного ниже, и поэтому взгляд получился какой-то особенный. Особенный. От которого Робби немедленно захотелось дать себе пощечину, закричать и прижать его к себе так крепко, как это только было возможно, схватить его в объятия и унести отсюда, и больше никогда не возвращаться. Прямо на край земли, чтобы больше никого кроме них. Чтобы там заботиться о нем, чтобы ничего не вставало между ними и этой заботой. Ни учеба, ни родители, ни друзья, ни врачи, ни даже болезнь. Он бы никогда не мог подумать, что полюбит кого-то настолько сильно. Но ты же любил…когда-то… подсказал ему голос в голове. А сейчас он вспоминал об этой любви, и она казалась ему такой поверхностной, такой смешной и надуманной. Как будто все влюблялись вокруг и ему тоже вдруг захотелось, и он выбрал для этого человека, которого и так любил до глубины души, как брата. Он раздул это чувство в себе, разогнал, как на гончарном круге и вылепил из него то, что хотелось. Он даже не подозревал, какая она, эта настоящая любовь. Сколько сил она дает, и каким слабым делает. Ему хотелось любить, отдавать эту любовь кому-то, и чтобы его любили — поэтому так вышло. А впрочем, как теперь точно узнать была она настоящей или нет? Она просто была другой. — Не сказки, прости. Но в детстве, я их обожал. — Ты читал это вместо сказок? — отозвался Сандер. — Ага. Ну, сказки, конечно, тоже читал, но это любил больше. Сандер лежал почти у Робби на плече, глядя в книгу. Такой спокойный, как будто все с ним было в порядке, как будто это не больничная палата, а всего лишь комната в какой-то квартире, в которой они живут. Его волосы касались шеи Робби, а рука лежала на груди. Она казалось такой маленькой. Это было глупо, но Робби почувствовал вдруг, что у него защипало в глазах, что вдох, который он собирался сделать, застрял в груди, и сейчас его грудная клетка расширится, а ребра треснут. Он с трудом подавил в себе это чувство. — Часть первая. Боги и герои. В начале существовал лишь вечный, безграничный, темный Хаос… Робби все еще читал, когда дверь вдруг тихо приоткрылась. Сандер спал у него на плече, и Робби казалось, что он проснется стоит только прекратить чтение. Но когда дверь открылась, он все же перестал читать. Отец Сандера заглянул в комнату, но заходить не стал. Наверное, переживал, что Робби тут так долго торчит. Робби хотелось сказать ему, что все в порядке. Но тот, кажется, и сам это понял, и исчез. Как все удивительно сложилось. Робби закрыл книгу, положил ее рядом. Он бы ни за что не поднялся с этой кровати, пока Сандер сам бы не проснулся. Он чувствовал его теплое дыхание на груди, видел его макушку и руку, которая все еще лежала на месте, видел голую пятку, которая все-таки выбралась из-под одеяла. Разве этого было недостаточно для того, чтобы остаться тут навечно? В конце концов, он и сам задремал, думая о завтрашнем дне, и еще о куче мелочей, думая о Сандере, и о том, каким он будет завтра. Будет ли таким же, как сегодня или завтра все изменится в худшую сторону? Сегодня был прекрасный день. И ему так хотелось, чтобы завтра было хоть немного похоже на это «сегодня». А если нет…что ж, он никуда не спешит. Очень терпеливый, сказала мама. Он и был таким, когда это касалось тех, кого он любит. Он бы не проявил и капли терпения в отношении тех, кто ему не нравился или причинял бы ему зло. И это тоже в нем появилось только недавно. Он взглянул на Сандера. Появилось вместе с ним.