Триггеры

      Бог мой послал ангела своего и заградил пасть Львам, и они не повредили мне...*               Карандаш шел не твердо. Рука подрагивала, и линия от этого виляла. Но Сандер упорно вел, иногда прерываясь, чтобы взглянуть вперед, запомнить то, что было перед глазами. Снова возвращался к бумаге. Чем больше он думал о том, что рука дрожит и ничего путного из этого рисунка не выйдет, тем сильнее она тряслась. Все в голове. Перестань. Расслабь руку и себя. Но тогда рука не просто дрожала, она дергалась так, словно Сандера в бок кто-то кольнул током. Он останавливался снова. После терапии всегда такое с ним бывало. Организм как-то не сразу привыкал к таблеткам, бунтовал. Но проходило это тоже быстро. Он вытянул руку перед собой — ходила ходуном. Встряхнул, разозлившись. Даже в тот короткий промежуток времени, когда такое с ним случалось, это ужасно бесило. Рваный чуткий сон. Есть то совсем не хотелось, то хотелось жрать безостановочно, но больше всего бесила эта слабость во всем теле, начинавшаяся где-то у солнечного сплетения, и как будто берущая под контроль все его тело. Это чувствовалось даже когда он просто стоял, наклонившись над чем-то. Казалось, вот еще минута и его тело переломится от напряжения как тростинка. Все это временно, повторил он себе. Пройдет. Твой рисунок никто не увидит, подумай об этом. Ты можешь делать кривые линии, и никто тебя за это не осудит. Он делал глубокий вдох, возвращался к рисунку, возвращался взглядом к дому, который рисовал, и думал, что нужно будет успеть спрятать все это до того, как Робби придет сюда. Почему бы не сделать это прямо сейчас. Он закрыл скетчбук и быстро сунул его в рюкзак. Дом Рубенса, который Сандер пытался перенести на бумагу, от этого не вздохнул разочарованно, не упрекнул его в том, что зря простоял недвижимо столько времени. Был свой плюс в том, чтобы писать неодушевленные предметы. Сандер не любил Рубенса. Да и вообще вся эта барокко тема его никогда особенно не вдохновляла. Единственной вещью, которую он у Рубенса любил была картина «Даниил в яме со львами». Из-за львов. Львы были чудесные, характерные, будто люди. Таких «характеров» у животных Сандер больше нигде не видел. А дом ему нравился только внешне. Как только он воображал, что там внутри, перед глазами начинало рябить. Много резьбы, завитушек, дерева, пахнет лаком и пол скрипит. Он почти физически ощущал «тяжеловесность» внутреннего убранства и ему от этого становилось не по себе. Узкая кровать из красного дерева, балдахин, промозглый холод по утрам, служанка вносит кувшин с тёплой водой. Великий художник спускает костлявые ноги на холодный пол. Ночная рубашка доходит только до щиколоток, и не скрывает его распухшие от подагры стопы. Ужасная боль, которая не оставляет его неделями, не даёт спать и творить. Скоро она скрутит его, и мучения прекратятся. Прямо в этом доме. И зачем я только думаю об этом, ведь я даже никогда не был там внутри, не знаю есть ли там действительно эта узкая кровать с балдахином, подумал Сандер. Он немного поёжился от холода. Был уже декабрь, почти его конец. Снега никто ещё не видел. И хорошо, подумал Сандер. Город тонул в серой дымке тумана, с моря и реки шёл тяжёлый, но свежий воздух. Бодрящий, который хотелось вдыхать и который будто сами мысли прояснял. Город уже бурлил, кипел рождественским настроением, навесил на себя гирлянд, пропах глинтвейном, ускорил своё движение. Все куда-то спешили, что-то покупали, чему-то смеялись. Не самое приятное время года. Честно говоря, Сандер даже не помнил, где провёл своё прошлое Рождество и с кем. Не помнил, и хорошо. Раз память изгнала из его головы мысли об этом, значит ничего хорошего в то время не происходило. В прошлом году с ним вообще мало, что хорошего произошло. Да и в позапрошлом. Это хорошее не приходило уже несколько лет, заблудившись где-то по пути к нему. А может он сам слышал стук, но не захотел открыть дверь. Кто-то все равно ведь протягивал ему руку, кто-то пытался ему помогать. Вот только он сам с таким упорством отвергал всю помощь, что сейчас даже удивлялся. Почему? Не все было так плохо в его прошлой жизни, и кто-то мог стать ему другом. Он сам не захотел. Его могли любить, в него влюблялись, и по-настоящему тоже. Кто-то в этой череде случайных знакомств обязательно попросил бы его остановиться. Может даже и сказал, а он не услышал. Не захотел услышать. Теперь все было по-другому. А он все равно боялся. В любой момент все это могло измениться. Он мог бы потерять все просто по щелчку пальца, снова сделать что-то такое, что отдалило бы от него людей, которых он любил, уже навсегда. Черту, за которой не обитает прощение пересечь очень легко. Робби утром сказал, что будет дождь. Он всегда заявлял это с такой уверенностью, что Сандер даже на миг не допускал мысли, что дождя не будет. Сегодня был первый раз, когда они говорили по телефону после клиники. И это было супер странно. Обычно переписывались. Возникла какая-то неловкость, и Сандер ее испытывал даже сейчас. Нет, уже не стыд, и даже не вина. Хотя нет, вина никуда не уходила. Куда ей так быстро уйти. Ему было неловко и стыдно. И это были правильные чувства, потому что все же он врал. Очень много врал. А Робби ни разу с тех пор, как они встретились. Ему было стыдно, потому что вранье раскрылось, и потому что все равно было еще кое-что, пусть и крошечное обстоятельство, которое он от Робби утаил. Ему было стыдно за свою трусость. Но все это пройдет. Главное, что он нашел путь, по которому нужно идти. Только это и было важно. Будет дождь. Папа сказал то же самое этим же утром. С чего они оба так решили, удивлялся Сандер. Тем более, что сейчас, через пелену туч вдруг проглянуло Солнце. Верхушки голых деревьев отчаянно тянули к нему свои голые ветви, затрепетали от легкого ветерка. Не будет никакого дождя. Мягкое желтое тепло Солнца просвечивало через эти тучи, как чье-то красивое тело через тонкую ткань. Да и дождь в декабре весьма убогое явление, подумал Сандер, и снова глянул на дом Рубенса. У отца в кабинете когда-то висела рубенсовская репродукция чего-то очень «библейского» и эпичного. Названия Сандер не помнил, помнил только, что картина ему жуть как не нравилась. Как и весь отцовский кабинет, заставленный тяжелой старинной мебелью, от которой становилось душно и тоскливо. Ему вообще мебель не нравилась, и когда ее было много особенно. Если бы у него была квартира или дом, то там не было бы ничего, кроме стола, чтобы есть за ним и кровати. Можно даже и без кровати. Только окна, широкий простор, свет и тепло. Дом, в который отец забрал его после клиники Сандеру тоже категорически не нравился. И собственная комната, в которой раньше он любил проводить время — тоже. Он понимал, что тут его давят воспоминания, и что он, конечно же, сможет когда-нибудь их победить, и все равно. Родители это замечали. Мама ходила перед ним чуть ли не на цыпочках, заглядывала по сто раз на дню, чтобы спросить все ли у него в порядке, не нужно ли ему что. И Сандеру было противно от того, что ее забота злит его. Она так боялась сделать или сказать что-то не так, что даже отец это заметил. — Оставь его в покое, — он сказал это не при Сандере конечно. Но Сандер услышал случайно. — Дай ему привыкнуть. Что такое произошло с отцом Сандер так и не мог понять. Он так изменился, вернее стал прежним собой, каким Сандер помнил его в детстве, что даже страшно было. Почему? Даже в детстве они никогда не вели долгих разговоров. Отец был тем, кто редко появлялся в доме, бросал пару-тройку забавных фраз, трепал волосы и исчезал у себя в кабинете. Но это были драгоценные минуты, которых Сандер ждал весь день. Отец никогда не был против, когда Сандер приходил в кабинет, никогда не говорил, что он мешает и никогда не просил выйти. Сандер мог часами сидеть, копошась в его бумагах, в которых не было совершенно ничего интересного для маленького ребенка, а отец и слова за это время не произносил. А потом, к ночи, когда мама приходила забрать Сандера, чтобы уложить спать, отец только смотрел с улыбкой. Как же хотелось залезть ему в голову, убедиться, что он думает еще о чем-то, кроме своей работы. Но он думал. Сейчас, думая о прошлом, Сандер вспоминал, что никогда не было такого, чтобы свое редкое свободное время или выходные отец посвящал кому-то, кроме него и матери. Тогда Сандер ни разу даже не видел ни одного отцовского друга. Даже родственника. Все они стали вылезать потом, когда Сандер заболел. Когда начал вести себя…не так как принято. Все эти люди жалели семью, окружали советами и своим мнением. И Сандеру казалось, что в какой-то момент родители все же сломались. Конечно, он и сам ничего не делал и не говорил такого в свою защиту, что позволило бы родителям выстоять, остаться на его стороне, но все равно…он говорил, что ему плевать, что он будет делать, что вздумается, а потом когда понял, что все, что он творит ужасно, когда у него наступил-таки момент просветления, и он увидел все это со стороны…нет, даже тогда он не прекратил их позорить. Ему как будто доставляло удовольствие видеть, как рушится непоколебимая отцовская флегматичность, как мама сама превращается в невротичку, и в начале он даже не мог понять — болезнь это заставляет его наслаждаться всем этим или все это просто и так в нем было. А если и было, то почему? Откуда оно взялось? За что он так с ними? — Я стараюсь, но ничего не могу поделать. Мне кажется…нет, я уверена, он не хочет здесь быть. Мама… Сандер был уверен, что если не отец, она точно пропадет. Она была какой-то неземной. Как будто и вправду прилетела с другой планеты, и вот уже много лет пытается адаптироваться к здешним условиям. И выходит у нее все это не очень. Иногда ему вообще казалось, что вне стен своего дома она просто не выживет. Она даже в город никогда одна не выходила. До некоторых пор. Сейчас Сандер вдруг понял, что не знает, как они с отцом познакомились, что их сблизило, потому что они казались совершенно полярными. В самые паршивые свои времена Сандер помнил, что именно мама боролась за него, что ходила за ним, вытаскивала его из самых омерзительных притонов, и он шел за ней, потому что даже ему казалось настоящим преступлением позволить своей матери находиться в таких местах хоть полчаса, хоть даже минуту. Это она первая поняла, что это не переходный возраст, что это не просто какой-то период в его жизни, который надо пережить, что это не последствия травмы. Честно говоря, сейчас, думая об этом, он сомневался — действительно ли она это поняла, или просто больше не захотела притворяться, что это просто периоды. Это она подыскала ему клинику несмотря на то, что отец до последнего твердил ей, что ничего этого не нужно. Что никакой болезни нет. Это было удивительно. Мама, оторванная от земли долгие годы, и вдруг вставшая на этой земле крепче, чем кто бы то ни было, и разумный прагматичный отец, который предпочел жить в иллюзиях и мечтах о том, что когда-нибудь это все просто закончится, и надо перетерпеть. Отец, который годами хранил у себя в сердце образ того маленького мальчика, которого таскал с собой на море. Отец, который отказывался признать того другого мальчика, который больше не смотрел ему в рот и не считал его волшебником. Солнце исчезло так же резко, как и появилось. Похолодало еще сильнее. Сандер накинул капюшон. Небо стало сизым, как голубиное перо. Неужели, оба они, были правы и дождю все-таки быть? Дом казался мрачным, но идеально вписывающимся в эту погоду. Единственное, что казалось лишним — золоченые шпили. — Эй, красавчик, — Робби обрушился на него со спины, обнял за плечи, приник губами к уху, поймав мочку зубами и слегка надкусив. Сандер выгнулся, неосознанно пытаясь уйти от этой игры, от которой у него мурашки по всему телу пошли, и улыбнулся. — Ты не замерз тут? — Неа. Ты притащил зонт? — Да, я притащил зонт. Потому что, как я и говорил тебе утром, будет дождь. Сандер тяжело вздохнул, хватая его за руку и усаживая рядом с собой. — Почему, черт вас подери, вы в этом всегда так уверены? — «Вы»? — Робби приземлился рядом, положил зонт возле себя. — Ты и отец. — Потому что мы великие маги и предсказатели. Все же ясно, как божий день. Если бы мы жили где-нибудь в Непале или Камбодже, то были бы местными богами, катались на колесницах и…не знаю, что там положено делать богам? — Ты такой придурок, — рассмеялся Сандер. — Ну да, ну да. Посмотрим, кто из нас придурок, когда пойдет дождь, — он сказал это так серьезно, что Сандер не выдержал и снова рассмеялся. — Чтооо? — протянул он, и сам начиная смеяться. — Ничего, я просто… Солнца не было уже сто лет, но тогда, как он умудрился понахватать этих веснушек? Солнце жило в его карих глазах, в его улыбке. Это звучало так банально, но было правдой. Рядом с ним всегда обитало тепло, даже в такую погоду. Оно невидимо вихрилось вокруг него, и когда ты подходил близко, этот вихрь захватывал и тебя самого. Так что даже если Сандеру и было холодно, он немедленно отогрелся, стоило Робби только сесть рядом. — Почему ты позвал меня именно сюда? — Робби огляделся с подозрением. — У меня какое-то странное ощущение. — Дежавю? — Да, я как будто был здесь уже. То есть, конечно, я здесь был, но… — он снова огляделся, пытаясь найти вокруг то, что привело его к этим мыслям. Внимательно посмотрел на дом, вглядывался в прохожих, а потом вдруг посмотрел на Сандера. — Да нееее… — протянул Робби, словно зацепка неожиданно была обнаружена, но оказалась какой-то совсем уж безумной. Сандер с улыбкой кивнул. — Быть такого не может. Я бы заметил, я бы не смог тебя не заметить, ты же… — Знаю, знаю. Я чертовски обаятелен, сексуален и все такое, но ты не заметил. Робби пихнул его плечом. — Как это вышло вообще? — Помнишь, я говорил, что увидел тебя впервые в школе? Робби кивнул. — Это было вранье. А помнишь, как говорил, что вижу тебя насквозь, и что твоя влюбленность в Йенса очевидна? То есть, она, конечно, была очевидна, но даже я не стал бы так уверенно заявлять, что ты в него втюрился, если бы не… — Боже, — Робби схватился за голову. — Это был ты! — он смотрел себе под ноги, потом перевел взгляд на Сандера. — Это был я, — спокойно ответил Сандер, все еще не понимая, разозлился ли Робби или просто так сильно удивлен. Ему было страшно говорить дальше, но он все равно сказал, повторил, — Это был я. Тогда была ночь, да я и не стремился, чтобы меня кто-то разглядел. — Какой я придурок, господи. — Это я придурок, потому что не рассказал тебе раньше. Потому что делал вид, что типа знаю о тебе все и меня не проведешь. — Но откуда тебе было знать…ты ведь не мог предположить, что увидишь меня снова. И ты не силой выведал эту информацию. Так что, ты ни в чем не виноват. — Виноват. Я должен был все тебе рассказать сразу, я не должен был врать тебе. Я постоянно это делал. Робби покачал головой, как будто даже слушать дальше не собирался. — Перестань. — Нет. Я не могу «перестать». Не хочу, чтобы хоть что-то оставалось, между нами, такого, понимаешь? Я хочу, чтобы ты знал все. — Я уже знаю все. — Теперь — да, думаю, что все. И если ты хочешь еще что-то спросить, то я на все отвечу. Не буду увиливать. Честное слово. Робби так странно взглянул на него. Как будто только и ждал, пока ему выпадет момент спросить это «что-то». — Так значит ты влюбился в меня с первого взгляда? — он откинулся на скамейку, заложив руки за голову. — Ты был поражен моей красотой и подумал — вот он — парень моей мечты? Ты был настолько поражен и ранен этим чувством, что потом решил спрятаться от меня в шкафу? Потому что не смог бы вынести это face to face. — Что? — Сандер опешил от его тирады, но тут же рассмеялся. — Боже…как ты… Я не прятался в шкафу! — Ты сказал, что больше не будешь врать. — Ладно. Это было мега тупо. Ладно, да! Я прятался от тебя в шкафу. — Хорошо, — Робби кивнул, не глядя на него. — А что насчет «влюбился с первого взгляда»? — Ну это чушь. — Хочешь сказать в меня нельзя влюбиться с первого взгляда? — Я ничего такого не говорил. — Но ты не влюбился? — Нет. — Ладно. Что-то мне не очень нравится это твое правдорубство. Мог бы и соврать, придумать что-нибудь красивое, чтобы я растаял. Что-нибудь красивое, подумал Сандер.Что насчет того, что в тот день ты изменил мою жизнь? Что я перестал гробить себя, что я тогда впервые задумался о том, что есть что-то другое, что-то хорошее, что и я бы хотел, чтобы кто-то на этой земле полюбил меня так, как ты любил тогда Йенса? Ты так произнес это свое признание…я этого никогда не забуду. С болью и смирением, но с счастьем, и так, будто тебе абсолютно все равно, что это не взаимно, потому что тебе хватит того, что у тебя есть. Ты как будто был рад просто чувствовать это. А это действительно дорогого стоит. Кто-то умирает, так и не влюбившись ни разу. Это так страшно. Что-нибудь красивое? Что насчет того, что в тот день мне действительно захотелось жить, и пусть это желание быстро прошло, но все же. Я встречал стольких людей, разных людей, красивых, умных, зрелых, успешных и не очень, я их столько перевидал, и никто не вызвал у меня и толики тех чувств, которые смог вызвать ты. Мальчишка. Я говорю «мальчишка» так, будто сам уже взрослый, но я никогда не чувствовал себя на свой возраст. Я все время удивлялся, почему я все еще здесь, и когда меня уже не станет. Я чувствовал это с самого детства. Как будто везде я чужой. Но сейчас я вспоминаю кое-что. Я даже не пытался вписаться. Мне всегда нравилось только с родителями. Они были для меня всем. Не знаю, почему так выходило. И если ты спросишь у меня о каких-нибудь историях из детства, о моих друзьях из детства, я ничего не смогу тебе рассказать. Может, только о Бритт. Но вряд ли ты захочешь слушать о Бритт. — Я люблю тебя. Разве ты не таешь каждый раз, когда я говорю тебе это? Робби повернулся к нему. Легкая улыбка тронула его губы. — Ты самоуверенный. — Неужели больше не работает? — притворно удивился Сандер. — Новизна смазалась, знаешь ли. Я как-то даже привык. Это как новые кроссы, чувствуешь их охуенность только пару дней, а потом привыкаешь и они уже ничем не отличаются от твоих старых вэнсов. — Ты сравниваешь мои признания с вонючими вэнсами. Что ж, отлично. С тобой было неплохо. Секс, конечно, был средненьким, готовишь ты хреново, да еще и болтаешь во сне, но в общем, было прикольно, — он поднялся со скамейки, словно намереваясь уйти. Но Робби схватил его за руку и, сдерживая смех, усадил на место. — Что значит «секс был средненьким»? И болтаю я не всегда! Только когда нервничаю! — На тройку. На крепкую тройку, детка. Тебе еще есть куда расти, поэтому не расстраивайся. — Пошел ты! –Робби никак не мог унять смех, и руку Сандера тоже не выпускал. Как будто он действительно мог куда-то уйти. А потом взглянул на него долгим изучающим взглядом. — Я так рад. Рад, что у тебя теперь все хорошо. Я вчера встретил тренера Ингера, подумал он лопнет от счастья. Все-таки слова директора на него никак не подействовали, и ты до сих пор его главная надежда. — О, — Сандер взял его руку в свою, переплел их пальцы. — Думаешь, он очень будет переживать, если я скажу ему, что больше не хочу состоять в команде? — Он этого не переживет. Но если тебе не хочется играть…мне казалось, тебе нравится. Да и ребята к тебе, кажется, привязались. Привязанности. С этим у Сандера были проблемы. Он мог понять природу любви, такой, которая была между ним и Робби, но дружба…это казалось ему странным до сих пор. И он, на самом деле, боялся озвучивать свои мысли по этому поводу. Конечно, он мог поддержать разговор, развеселить кого-то, и вписаться тоже мог, на непродолжительное время, пока ему самому хотелось, пока ему это было нужно, чтобы для чего-то привлечь внимание. Но…вот это все…когда люди просто проводят время с друг другом, и они даже не любовники, просто…как это работает? Это нужно было, однозначно, изучить. И уйти ему из команды тоже захотелось, потому что ребята как-то слишком обрадовались его возвращению. Он так и не понял причину их радости. Но, кажется, они радовались не только потому что в их команду вернулся хороший игрок. Ему было тяжело восстанавливать привязанность даже к своим родителям, что уж говорить о приобретении друзей. Эти самые родители бродили по дому, как тени, растерянные, немного испуганные. Как будто были молодоженами, которые вдруг решили усыновить крошечного ребенка, и по какой-то случайности им достался подросток. Они только и могли, что по сто раз в день спрашивать, как у него дела. Мама спрашивала. А отец, в основном, молчал. — Эй, — Робби со смехом раскрыл зонт. — Что я говорил! — крупные капли тут же забарабанили по зонту, и дорожка перед ними стремительно потемнела от влаги. Голые деревья беспокойно закачались. — Надо уходить. Мама уже ждет. — Давай еще немного посидим, — попросил Сандер. Значит, они с отцом все-таки были правы. Как и всегда. — Посидим, если тебе хочется. — Робби? — Что? — Как ты понял, что я прячусь в шкафу? — Ну, это было просто. Я увидел твою пятку. — Что? — Сандер не сдержал смех. — Вывернутую пятку. Ты знаешь, у тебя они какие-то блестящие. — Черт, я думал, ты скажешь, что увидел мои глаза или еще что. Что угодно. Но не пятку. — Что поделать, — Робби невинно пожал плечами. — Но твои пятки мне нравятся ничуть не меньше глаз. Может, даже больше. — Да ты еще тот извращенец, — он отобрал у Робби зонт, и теперь сам держал его над ними. — Что извращенного в том, что я люблю пятки своего парня? О чем ты вообще? — Я не знаю. Люди обычно любят…ну я не знаю, губы там, глаза, волосы. — И чем это отличается от пяток? — Ну да, мои губы вообще не отличаются от пяток, — ухмыльнулся Сандер. — Ты ничего не понял, — покачал головой Робби, придвинулся ближе. — Вот тебе, что во мне больше всего нравится? — Ответ — «все», принимается? — Так не бывает. Всегда есть что-то особенное. — Тогда это твои глаза и пальцы. Я торчу с твоих пальцев, серьезно. Я бы отлил их в бронзе и поставил бы на свой рабочий стол. — И это я извращенец? По крайней мере, у меня не было желания отливать твои пятки в бронзе, — он рассмеялся, глядя Сандеру в глаза. — А какое было желание? — Отвали. — Что? Ну серьезно, какое! Я же рассказал! Боже, ты такой зажатый. — Я не зажатый! — Тогда в чем проблема? — Потому что тут не место, — он обернулся вокруг. Людей почти не было. А те, что остались, спешили укрыться от дождя, и им точно было не до того, что там Робби собирался делать с пятками Сандера. Какой он удивительный, подумал Сандер. Может запросто сказать что-нибудь совершенно развратное со скучающим лицом, но, когда его спросишь прямо, он тушуется и краснеет. — А где будет место? — подначивал его Сандер. — Я сам это решу. — Воу… — Сандер удивленно выдохнул. — Котенок решил выпустить коготки. — Замолчишь ты уже или нет, — Робби с силой сжал его руку, но сказал он это с улыбкой, так что Сандер еще понадеялся, что сможет его расколоть. — Значит, ты у меня футфетишист, — выдал он серьезно глядя вдаль. И его «футфетишист» прозвучало от этого как фаталист или экзистенциалист. — Зачем навешивать на все ярлыки, — усмехнулся Робби. — Я же не сказал, что меня заводят человеческие пятки в общем, меня заводят только твои. — Это…очень лестно. Сомнительно, но лестно, — Сандер смотрел на него, не отрываясь, пытаясь уловить как изменится от этих слов выражение его лица. Но оно было спокойным. Он вдруг подумал, что редко, когда мог видеть Робби в свете Солнца. За все то время, что они были знакомы, недолгое время, Солнце вылезало только пару раз, и то в те минуты, когда Робби не было рядом, даже сейчас. Длинная, налитая холодом и влагой, туча ползла в их сторону с Севера, как бы говоря — убирайтесь отсюда поскорее, я собираюсь обрушить на этот город еще много воды. Но уходить не хотелось. Даже несмотря на то, что с зонта капало на колени. Даже несмотря на то, что Сандер был приглашен официально знакомиться с мамой Робби. — Я так хочу сбежать, — сказал вдруг Робби, как будто прочитав все то, что у Сандера сейчас было в голове. — Не хочу праздновать Рождество без тебя. Вернее… — он замялся. — Я хочу его праздновать, но почему тебе надо…ладно, забудь. Я дурак. — Это всего один день. Я не праздновал Рождество с родителями уже бог знает сколько лет. Это будет очень неловко и очень скучно скорее всего, но я должен. Я хочу, чтобы они поняли, что я тоже хочу этого примирения. Понимаешь? — Понимаю, — Робби кивнул, виновато уставившись себе под ноги. — Прости. — Ничего, — Сандер улыбнулся, притянув его свободной рукой к себе. — Это будет их день. А остальные триста шестьдесят четыре только нашими. — Ты бы мог привести их, или я…хотя нет. Дурацкая идея. — Ты же тоже не захочешь оставить маму одну в Рождество. Ты должен меня понять. — Я понимаю, — Робби уставился на него своими щенячьими глазками, как будто боялся, что Сандер сочтет его эгоистом. — Все правильно. Это семейный праздник. Как они вообще…как относятся к тебе? Сандер подумал, и сначала по старой привычке решил соврать, что все хорошо, но потом решил сказать, как есть. — По-моему, у нас с ними полная жопа. Мы как будто снова знакомимся. Понятия не имею, что должно произойти, чтобы хоть что-то стало как прежде. Робби задумался, потер лоб и сказал вдруг: — Может, вам всем нужно просто понять, что как прежде уже никогда не будет? Ты никогда не сможешь вернуться в детство, а они уже никогда не получат тебя прежнего. Это же нормально. Не понимаю, что их не устраивает. Не знаю, каким ты был раньше, но сейчас…кто в здравом уме вообще будет думать, любить ли тебя, говорить ли с тобой? Сандер не сдержал улыбки. Он всегда на моей стороне. Это так вдохновляет. — Они не думают. Они любят. Просто…я не знаю, с чем сравнить эту ситуацию. Но, мне кажется, у нас все получится. Главное — хотеть. Надеюсь, они хотят. Они хотели. Сандер это знал. Никто не стал бы спрашивать у него про его дела, если бы не любил, никто не стал заботиться о его завтраке, если бы не любил. И даже вся эта неловкость между ними проистекала только из любви. Ведь даже они с Робби сначала тупили. В смысле даже и не тупили, все можно было решить гораздо проще и раньше. Но это тянулось, а когда, наконец, они нашли друг друга, то обросло враньем, которого тоже можно было избежать. Отношения, между родителями и детьми, между возлюбленными — все это никогда не бывает простым. А в случае в Сандером особенно. — Если они не захотят, я забираю тебя себе, — самодовольно заявил Робби. — Неужели? — Да, я позабочусь о тебе. Это было сказано шутливым тоном, но Сандер подумал, что на самом деле, почти с самого их знакомства, Робби только и делал, что заботился о нем. Он заботился о нем, даже в то время, когда не подозревал, что Сандер влюблен в него. Все началось еще в тот момент, когда он на всю школу просил прощения у человека, которого знать не знал, потому что заботился о чувствах. — Нет уж. — Что? — Робби взглянул на него удивленно. — Теперь я о тебе позабочусь. — И в чем это будет выражаться? — Я что-нибудь придумаю, — усмехнулся Сандер. — Хотя бы больше не буду топить тебя в море. Лицо Робби вдруг стало серьезным. Но он сейчас точно не о своей безопасности думал. Сандер был в этом уверен. Слишком рано было о таком шутить? Он напугал Робби. Он не мог дать ему гарантий того, что в следующий раз не произойдет чего-то еще более безумного. Хотя, куда уж безумнее. Но он тут же подумал, что на самом деле, предела этим безумствам просто не существует. Какое-то время они будут жить счастливо и спокойно, а потом что-то плохое случится. Что-то странное, может пугающее. И если бы Сандер не знал Робби, то он бы ни за что не поверил, что этот парнишка сможет выдержать что-то подобное. Сможет, да. Сандер не сомневался, но вот только…должен ли? — Да фиг там, — хмыкнул Робби. — Надо научиться плавать получше. — А если я вдруг захочу с крыши прыгнуть? На этой случай у тебя в рюкзаке всегда будет страховочный трос? Или потом, когда я обзаведусь собственными деньгами и вдруг захочу купить какое-нибудь здание, взять гигантский кредит? Ты сможешь страховать меня финансово? — он чувствовал, что его уже понесло, что он говорит ужасные вещи, но никак не мог остановиться. — Что, если я изменю тебе, потому что мне вдруг покажется, что ты недостаточно хорош для меня? Зачем он вообще говорит все эти вещи, ведь только что сказал, что настала его очередь заботиться о Робби, а теперь… Робби смотрел на него обеспокоенно все то время, что Сандер говорил, но потом вдруг улыбнулся и закрыл глаза. — Тебе нужно меньше думать. И мне тоже. Я предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. Ты не избавишься от меня. Даже не думай. А на что ты, кстати, рассчитываешь, говоря все это? — он открыл глаза, сел ровно, глядя Сандеру в глаза. — На то, что я в истерике и страхе убегу отсюда? Это типа последний шанс мне, чтобы спастись от тебя? Какая чушь, Сандер. Видно было, что он старается говорить спокойно, но Сандер видел это прорывающееся раздражение в его голосе и словах. И не стал спорить. Эта речь встала между ними стеной, и они сидели молча минут десять. Дождь, уже растерявший свои силы, теперь превратился в мелкую изморось и шепотом стучал по зонту. Утром мама со страхом смотрела на него, когда он выходил из дома. Она боялась, что он завернет не туда, боялась, что больше никогда не вернется, боялась, что случится что-то очень плохое. И если бы у нее было больше сил, если бы у нее была воля ему возразить, она бы возразила, она бы сказала, что ему пока рано куда-то ходить, что нужно еще побыть дома. Но она только испуганно смотрела на него, и Сандер представлял, какие минуты паники, она потом переживала, сидя в своей гостиной, нарезая что-то на кухне, или копаясь в саду. Отца к тому времени дома уже не было, но Сандер знал, что мама позвонила ему, как только Сандер ушел. Что она высказала ему все свои опасения. И когда она так боялась за него, ему и самому становилось страшно от себя. Он уверял себя, что все уже в порядке, что он снова проходит терапию, что Робби, да и все вокруг теперь в три глаза будут за ним наблюдать и даже если сам он не поймет в чем дело, поймут ОНИ, и намекнут ему, что что-то пошло не так. Все равно было страшно. Мама заразила его этим страхом. И ему теперь казалось, что обязательно он сделает что-то не так. Ему было нужно, чтобы близкие смотрели на него открыто, чтобы говорили, что о нем думают, а не душили свои мысли в страхе и молчаливых взглядах, как это делала мама. Почему она звонила отцу и шепталась с ним о Сандере? Почему не могла подойти и сказать все, как есть? Даже если бы она запретила ему уходить из дома — это ничего. Он бы, может, разозлился, но стало бы гораздо легче. Отец, тот был более спокойным, но и от него Сандер чувствовал этот знакомый страх. Как будто они выпускали на улицу опасное животное, которое может покалечить людей вокруг и откусить пару-тройку голов. Робби злился. Это было видно по его сжатым губам и раздувающимся ноздрям. По тому, как он сжимал кулаки, и Сандер понятия не имел, как его успокоить. Хотя нет, кое-что он все-таки мог сказать. — Робби? — Чего? — Прости. Я несу полную хуйню, и делаю это так регулярно, что думаю, будто ты уже привык ее слушать. — Все, потому что ты редкостный придурок, — огрызнулся Робби. Но без злобы, и выдохнул с облегчением. Он выхватил у Сандера зонт, тем более что дождь уже совсем прекратился. «Вытряхнул» его и сложил. — Пойдем? Его волосы выбились из-под шапки и легли на лоб какими-то аккуратными золотистыми кольцами. И тут Сандер вдруг заметил кое-что. — Ты что, постригся? — и не спрашивая разрешения, он стянул с Робби шапку. Тот ничего не успел сделать. Только неловко пытался отобрать потом шапку из рук Сандера. — Прекрати, дай посмотреть. Боже, ты постригся! Как ты посмел! — Чтооо? — Робби расхохотался. — Это мои волосы. Мне так захотелось! — ему, наконец, удалось отобрать у Сандера шапку, но надевать он ее не спешил, все стоял перед ним, как-то робко переминаясь с ноги на ногу, с этой шапкой в руках, как будто ему все-таки было неловко от того, что он сделал это без предупреждения, и даже добавил, — Я совсем немного, — он пригладил волосы у висков, но они все равно непослушно курчавились. И на лбу тоже. У него всегда было какое-то особенно красивое лицо, когда он смущался. Этот взгляд из-под ресниц, темнеющие почему-то глаза, румянец пятнами, кривоватая улыбка. Каждый раз хотелось схватиться за сердце и умолять его перестать быть «таким». — Тебе не нравится? Сандер молчал чуть дольше, чем это было нужно. Но лишь для того, чтобы Робби разволновался. — Просто я думаю о том своем сне, и как же нам теперь быть? — О каком таком сне? — не понял Робби, а потом его глаза расширились. — Аааа… — он снова присел рядом, и закинув руку за шею Сандера, притянул его к себе. Эта прическа немного взрослила его, но на самом деле, Сандеру это безумно нравилось, хоть он пока и не собирался в этом признаваться. — Короче, со мной недавно произошла такая безумная история. Какой-то чувак втрескался в меня до безумия и вместо того, чтобы признаться в этом прямо, постоянно придумывал очень странные методы этих признаний. — Серьезно? — Сандер решил ему подыграть. — Даааа, и вот я думаю, что, если тебе взять с него пример, и проявить немного изобретательности? — Я слышал эту историю, — задумчиво ответил Сандер. — Не уверен, что дотяну до его уровня, но я постараюсь, — он был в сантиметре от губ Робби, когда тот вдруг резко и коротко поцеловав его в губы, отстранился. Сандер прикрыл глаза и разочарованно выдохнул. — А все-таки удивительно, как ты в открытую флиртуешь со мной на улицах, но про пятки говорить не хочешь. — Пятки — это очень личное. Не для публики. — Я заинтригован. И как мне сидеть на званом обеде твоей мамы, если я теперь только о пятках и могу думать. — Боже, — Робби закатил глаза, надел шапку. — Что можно сделать с твоими пятками? Отрезать и запечь их? У тебя слишком богатая фантазия, будь проще. И обед, кстати, совершенно обычный. Мама не блещет кулинарными талантами. — Не уверен, что смогу есть. — Ты должен есть, — Робби схватил его за руку и подняв со скамейки, красноречиво взглянул на его задницу. — Ну, и сука же ты, — рассмеялся Сандер. Он по-хозяйски прижал Робби к себе за талию. Им действительно было пора уходить. Он оглянулся на Дом Рубенса в последний раз. Сандера вдруг посетило странное ощущение, что он никогда больше этот дом не увидит. Как будто они с Робби вообще собираются переехать из этого города и больше никогда не возвращаться. Но почему? — Детка? Робби моментально обернулся. — В этом доме есть кровать с балдахином? — Сандер кивнул в сторону дома. — Ты что, никогда не был в Доме Рубенса? Я думал, туда все школы таскали с экскурсиями. Цена билета десять евро, для массовых походов — скидка, восемь евро, если тебе от двенадцати до двадцати пяти и больше шестидесяти пяти, — затараторил он так, будто сам ведал билетами, и чем ужасно рассмешил Сандера. — Там все такое КОРИЧНЕВОЕ, — рассмеялся он. — И да, кровать с балдахином тоже есть. Не знаю, все, конечно, старое и красивое типа, — продолжал он болтать, пока они шли. — Но какое-то душное, мне не нравится. Особенно потолки. Почему-то они мне из детства, прямо очень сильно запомнились. У меня всегда было какое-то ощущение, как будто они сейчас на меня упадут. И пахнет там старостью. Уныло короче. Не люблю такие места. Сандер потянул Робби за руку, и поток его слов мгновенно оборвался. Он оказался прижат к груди Сандера, и в глазах его сначала можно было прочитать недоумение. Его теплым дыханием Сандера царапнуло где-то над верхней губой. И ощущение этого тепла свернулось там клубочком и замерло. Боже мой, подумал Сандер, подумал уже в сотый раз — где ты был раньше, и спасибо, несмотря ни на что спасибо за то, что ты заставил меня ждать так мало. Мне всего семнадцать. Всего. Наверное, он впервые подумал так о своем возрасте. Ему всего семнадцать. Он не чувствовал себя какой-то древней статуей, на которую приходят поглазеть, которая так устала от всего, что ждет не дождется, пока мрамор треснет. Он чувствовал себя живым и молодым. Он чувствовал, что любит. Знал, что любит. — Почему ты вдруг спросил про этот дом? Только не говори, что и он тебе снился, — Робби взглянул на его губы. — Или тебе просто снилась кровать с балдахином и что-нибудь…неприличное? — Неприличное? — Сандер усмехнулся, закатил глаза, но не дал Робби отодвинуться от себя даже на сантиметр. — НЕПРИЛИЧНОЕ, — повторил он громче, передразнивая. — Клоун, — буркнул Робби. Когда он злился его глаза, вопреки всему светлели, а не темнели. Сиена, подумал Сандер. По раскаленным камням Пьяцца дель Кампо стучит дождь. Пахнет прибитой пылью и травой, ровно в полдень начинает греметь колокол в базилике святого Климента. И все как будто замирает. Сандер тоже замирает. Дождь теплый, никто от него не бежит. Город, умытый и посвежевший, светлеет, сбрасывает с себя бремя полуденной жары и глубоко вздыхает. Он теперь цвета светлой охры, как глаза Робби. И это как-то успокаивает, дарит надежду. Робби дарит надежду. И то, как он смотрит на Сандера. Никто и никогда на него так не смотрел, ни от чьего взгляда у него не было ощущения, что в этот момент и в этом городе они совершенно одни. — Пойдем? Сандер чувствует, что, если вытянуть ладонь перед собой, она все еще будет дрожать, но Робби он прижимает к себе вполне уверенно. — Пойдем. — Ма, я привел его! Робби кричит это прямо с порога, и Сандеру хочется зажать ему рот, чтобы не орал так. Он понятия не имеет, откуда в нем вдруг это желание быть «приличным». А крики Робби ему приличными совсем не кажутся. Ему хочется произвести впечатление. Но Робби, кажется, вообще на это плевать, потому что он снимает куртку, и бросив Сандера у порога возиться с обувью, уходит куда-то вглубь дома. Впрочем, быстро возвращается и удивленно, с каким-то даже недовольством упрекает его в том, что тот так долго возится со своей курткой. Жует что-то, выхваченное с кухни. — Мама на нервах, — говорит он шепотом. — Пирог не очень удался. То есть, он сгорел к чертям. В доме и вправду пахнет гарью. Пахнет и еще какой-то едой, но запах гари все перекрывает. — А еще у них с папой сегодня свидание, — Робби закатил глаза, — Ну, и она от этого вообще вне себя. Сандер замирает с курткой в руках. Меньше всего на свете ему сегодня хотелось портить чье-то свидание. — Не парься, это вечером, — бросает Робби, выхватывая у Сандера куртку и вешая ее на крючок, сумку тоже забирает. Несет ее куда-то, снова пропадает, оставляя Сандера одного. Но быстро возвращается. — Чего ты мнешься, — удивляется он. — Это всего лишь мой дом. И ты даже был здесь. Помнишь? Помнит. Конечно, помнит. Но тогда было по-другому. С тех пор Сандер сбросил пару-тройку килограммов самоуверенности. С тех пор как будто целая жизнь прошла. Ему неловко и даже страшно теперь оказаться перед этой женщиной и вообще в этом доме. Пройдет еще некоторое время прежде, чем он вернется к прежнему себе. А сейчас ему кажется, что энергетика Робби властвует над ним, довлеет над ним. Это странно, потому что Робби обычно мягкий, немного колется, но в основном мягкий… Я не поспеваю за ним, думает Сандер. Я должен быть впереди. Почему? Почему ты должен быть впереди? Он впадает в ступор от собственного же вопроса. Действительно, а почему? — Эй, — Робби смотрит ему в глаза. — Все в порядке? — Нет. Я нервничаю, — в былые времена он бы посмеялся, махнул рукой. Конечно, с ним все в порядке. Он бы ухмыльнулся, поддел Робби, пошутил бы по поводу того, что он носится с Сандером как курица с яйцом. Он бы ни за что на свете не выдал своих переживаний, тем более перед Робби, но сейчас… Сейчас он чувствовал, что нервничает, и подумал, что скрывать это — глупо. Робби увидит это, все поймет. Выйдет маленькая, безобидная, но все равно ложь. А ему вообще страшно было сейчас врать о чем бы то ни было. Даже в мелочах. — Она тоже, — шепнул Робби с улыбкой. — Губы красила у зеркала, когда я на кухню к ней пришел. — Может, она их для твоего отца красит, придурок, — хохотнул Сандер. — Пффф, — хмыкнул Робби. — Не веришь мне? — Нет. С чего бы взрослой женщине красить ради меня губы? Но он вспомнил, как утром проторчал у зеркала полчаса, не зная, что делать со своей упрямой челкой, и, наверное, впервые в жизни оценивая свое лицо. Ассиметричное. Его это взбесило. Но ничего с этим поделать было нельзя. Глаза показались каким-то уставшими, синяки под ними. Все из-за новых таблеток. Он не мог нормально спать. В клинике привык, что спать можно, когда угодно и сколько угодно, а теперь приходилось ходить в школу, вставать рано. Иногда он мог вырубиться в девять вечера и прекрасно спать всю ночь, иногда ворочаться до трех утра, заснуть к четырем, и пробуждение затем равнялось маленькой смерти. С этими глазами тоже ничего невозможно было сделать. — Потому что ты красавчик, и ей хочется соответствовать. Наверное, — Робби криво ухмыльнулся, и Сандер поймал его за пояс брюк, притянул к себе. — Наверное? Про «красавчика» или про «соответствовать»? — Тебе вечно надо все уточнять? Сандер сначала растерялся. Потому что Робби попал в точку. Ведь он очень часто задавал такие вопросы. Казалось, что это заигрывание такое, но на самом деле, ему и вправду хотелось быть точно уверенным. И он заметил эту особенность только сейчас. Как странно. Сколько еще таких открытий предстоит? — А тебе сложно говорить без этих своих намеков, полутонов и «наверное»? — выкрутился. Робби не понял, в чем подвох. — Ну же, побольше уверенности. — А не пойти ли тебе… — начал было Робби, но Сандер вдруг языком коснулся его губ. И этого было достаточно для того, чтобы Робби потерял всего себя, обмяк в его объятиях и с готовностью раскрыл рот для поцелуя. Достаточно для того, чтобы его сердце бросилось в тревожное крещендо, которого Сандер, конечно же, не слышал, но знал, что так оно и есть.Достаточно для того, чтобы его тело превратилось в мягкую и податливую глину, из которой пальцы Сандера могут лепить, что вздумается. Если бы не этот дом, не Августина, которую не Августиной звали, но от старой привычки звать ее так Сандер все никак не мог избавиться, если бы не она… Я люблю все, чему он предан, подумал Сандер. Убедил себя в этом, сказал себе, что ревность и собственничество это уже не его категории. Что он избавился от них, что полностью растворяться в одном человеке не нормально. Что у него должна быть свобода и выбор. Да, да. Это правильно, это нормально. Но в душе, в самом темном и глухом уголке этой души, куда нормы морали добирались так же тяжело, как лучи Солнца до Плутона, там он все же подумал совсем другое. Он подумал, что никто Робби не нужен. Кроме него самого, разумеется. Эти мысли он быстро заглушил поцелуем. И другой мыслью — как бы темно и глухо не было в этом уголке, Солнце и туда доберется. — Мальчики… Робби мгновенно отлепился от него. Но его шатало. Даже после такого пустяка. Он неловко почесал в затылке, поправил футболку. — Мама, это Сандер. Сандер, это мама. Она была так не похожа на ту женщину, которую Сандер видел в клинике, что он даже не поверил своим глазам вначале. Та, растрепанная, безумная Берта с Ямайки*, с жалостным, плаксивым голосом. Эта румяная, маленькая, но пышущая жизнью, улыбчивая. Она улыбалась точно, как Робби. И на руках держала собаку. Пес тут же вывернулся из ее объятий и ринулся к Сандеру. Слепо ткнулся ему в ноги, обнюхал и улегся рядом. Сандеру казалось, что тот случай с Вилли уже похоронен в его памяти. В конце концов, это было сто лет назад, и он, наконец, начал понимать, что это был несчастный случай. Но сейчас, когда пес лег у его ног, Сандеру вдруг стало не по себе. Ты уже взрослый, напомнил он себе. Это все прошло. Забудь и иди вперед. Свершилось и не поправить. Прими. Ты уже ничего не сможешь сделать. Если бы только эти проклятые аффирмации работали. Робби поднял пса на руки и протянул его Сандеру. Сандер растерялся, но взял. Слепые глаза уставились сквозь него, но с какой-то покорностью. — Он очень старый, — сказала вдруг Августина. — Сердечник к тому же, — она рассмеялась. — Кстати, ребят, вы не очень расстроитесь, если я закажу пиццу? — она вытерла пальцем, воображаемо размазавшуюся, помаду в уголке губ. — То, что должно было украсить обеденный стол, благополучно сгорело в духовке, — говоря это, она больше обращалась к Сандеру, потому что Робби, наверное, съел бы даже то, что она сожгла в этой духовке. Сандер неловко кивнул, сжав Тарта в своих объятиях. — Отлично. Позвоню в Pizza Company, — она радостно хлопнула в ладоши и вдруг исчезла. Сандер с Робби переглянулись. — Нервы, — спокойно сказал Робби. — Она вся на нервах, я же говорил.                   *** — А можно нам уже сменить пластинку и поговорить не про Боуи и не про влияние Дэвида Гилмора на творчество Pink Floyd, что, конечно, очень важно, но вообще не интересно? — Мы можем поговорить о творчестве Hipgnosis*. — Или о гитарных соло Джимми Пейджа, — поддакнул Сандер. Но на самом деле, ему уже было жаль Робби. Он просто поверить не мог, что кому-то в этом мире интересно практически все, что интересно ему самому. Он ухватился за Августину-Аврору-Берту и не хотел ее выпускать. И Робби выпускать он тоже не хотел. — Baby I’m gonna leave you*, — скучающе выдал Робби, обращаясь к Сандеру. — Не посмеешь, — заявил Сандер. Почему так легко? Его мать все еще сидела рядом, и она смотрела на них, подперев рукой подбородок. Она съела больше пиццы, чем Сандер и Робби вместе взятые, размазала свою помаду. Она же взрослая, подумал Сандер, его мама. Почему тогда так легко? Почему он теперь совсем не чувствует стеснения и неловкости? Почему все так естественно? Пусть хоть сто лет пройдет, пусть хоть трижды он окончательно помирится с родителями, но Сандер абсолютно не мог себе представить такого, чтобы они вот так же сидели с ним. Болтали о музыке, о психоделическом дизайне и ели пиццу руками. Он никогда не видел, чтобы они ели пиццу. И тем более он не мог представить себе, как приводит Робби знакомиться с ними официально. Робби, не стесняясь брал его за руку, скармливал ему кусочки салями, и однажды даже поцеловал. И все это при матери. Для Сандера фигуры родителей были как истуканы с острова Пасхи — величественные, недосягаемые и не понятые. Ему казалось, что в детстве у него были совсем другие родители. Перед нынешними нельзя было позволять себе таких фривольностей. И тем сильнее Сандера восхищали Робби и его семья. От мамы вдруг пришло сообщение. Как будто почувствовала, что он о ней думает. «Где ты?» Его настолько возмутило это смс, что он не смог скрыть своего раздражения. — Что-то не так? — Робби мгновенно подобрался на стуле, скучающее выражение пропало с его лица. Он готов был атаковать сразу, как получит сигнал о том, что что-то случилось. — Все нормально, — отмахнулся Сандер. Он начал было печатать гневный ответ, но потом стер. Чего злиться? Она просто спросила, где он. И это мертвое сообщение, которое не передает интонации ее голоса. Ведь Сандер не сказал, что после школы пойдет еще куда-то. Она имела право спрашивать и беспокоиться. «Я с Робби. Все в порядке, мам» Ответа долго не было. Когда телефон завибрировал вновь, они уже принялись за четвертую пиццу и говорили о гении Фрэнка Заппы*. — Я бы влюбилась в него. Если бы не усы. Не выношу, когда мужчины носят усы, — Аврора стряхнула крошки с блузки и послала воздушный поцелуй Робби через стол. Если бы Сандер увидел ее такой, если бы послушал ее речи, он бы в жизни не смог предположить, что у ее личности есть еще и другая сторона. Она была такой…живой, такой яркой, и Сандер подумал про себя, что папа Робби настоящий придурок, раз ушел от нее. «Хорошо. Поцелуй его от меня» Он уставился в телефон, не веря, что ЕГО мама написала именно это. Поцелуй его от меня. Робби смотрел на него недоуменно и настороженно. Он не решался снова спросить «все ли в порядке» и в телефон подглядывать тоже не хотел, но понял, что что-то все же произошло. Сандер представил каких усилий маме стоило написать что-то такое «нейтральное», беззаботное. Поэтому так долго отвечала. Он не испытал облегчения от этого сообщения, а наоборот еще больше напрягся. — Так значит ты писал для Робби все эти романтичные штуки? — Аврора мечтательно вздохнула. — Ну да, я рассказал, — Робби пожал плечами в ответ на красноречивый взгляд Сандера. — Это же круто. — Я трусил сказать в открытую. — Трусил? — удивилась она. — Сандер скромничает, — Робби пихнул его в плечо. — Он думал, что… а впрочем неважно. — Думал, что такие как «мы» должны держаться подальше от «нормальных», — прямо заявила она. — Мам! — Робби засуетился на своем стуле, впервые за все это время, смутившись. Она как будто все его мысли читала. Но это было не тяжело на самом деле. Они оба сидели в одной и той же корзинке, любили одного и того же человека, причиняли ему неудобства, поэтому немудрено, что один понял другого. Они оба чувствовали вину, а это сближало сильнее всего, даже больше общих интересов. — Что? — Может, не надо сейчас об этом? — Почему не надо? — искренне удивилась она. — Ты думаешь, что меня или Сандера вдруг накроет от такого пустячного разговора? — она откусила кусочек пиццы. — Не такие уж мы слабаки. «Мы». Сандер раньше никогда не думал о «других», таких же как он. То есть, он, конечно, знал, что не он один на всей земле испытывает проблемы со своим ментальным здоровьем, но все эти другие существовали словно где-то на периферии. Он проводил четкую границу между собой и «теми», иногда малодушно думал, что ему тяжелее, чем всем остальным, но даже в клинике никогда не знакомился с такими, как он сам. Мама Робби была первой, да это и знакомством-то назвать было нельзя, ведь он закрылся от нее очень быстро. Смотреть на них, говорить с ними — это как смотреть в зеркало. В него иногда противно смотреться даже когда ты здоров, что уж говорить о том, чтобы глядеться туда во время болезни. Тарт лежал, свернувшись у его ног, сопел во сне и дергался. Сандер наклонился, чтобы погладить его. На кухне все еще пахло горелым, никто так и не сказал ему, что это вообще было, сгоревшее, чего они лишились. Но пицца тоже была хороша. Не в обиду кулинарным талантам Авроры, о которых Сандер понятия не имел, но ему казалось, что это что-то вряд ли могло быть вкуснее пиццы. — Я не думаю, что вы слабаки, — буркнул Робби. — Ну не дуйся, — мама потрепала его по щеке, потянувшись через стол. — Пока рядом наш рыцарь, бояться нечего. — Мама! Сандер не выдержал, рассмеялся. — Мой рыцарь без страха и упрека, — не унималась она. — Я сейчас уйду, — Робби покраснел, и пихнул Сандера, чтобы тот прекратил ржать. — Ну ладно, ладно. По ней было видно, что она переполнена нежностью, что ей нестерпимо хочется его обнять, и она сдерживает себя. — Мое солнце, — не удержалась. Но на этот раз Робби никак ей не возразил. Только улыбнулся. И не особенно-то он был смущен. Видно было, что такое отношение матери ему вполне привычно. А к хорошему очень быстро привыкаешь. Как, должно быть, херово он чувствовал себя, когда она болела, когда кричала на него, закрывалась. Что держало его на плаву? Такие моменты. Наверное, он вспоминал, как было до и как может быть, стоит ему только проявить к ней терпение. Оно того стоило — терпеть и помогать ей. Не бояться. Конечно, он тут же провел параллель с собственной семьей. Со своей матерью. Сомнения в их любви точили его, и Сандер тягостно думал о возвращении домой. В холод, в страх, в беспокойство, в их неловкую нелепую неуклюжесть, которая называлась семьей. Его раздражала собственная неуверенность, ведь он сказал Робби, что уверен в их любви. А теперь уже сомневался. Казалось, что у них все это временное. Что снова вернется тот прежний отец, который отверг его, что ничего так и не наладится, что мама так и будет трястись над ним, вместо того, чтобы просто любить, что снова выплывет из прошлого кто-то или что-то, чтобы нарушить их мнимую идиллию. Что-то случится. Что-то плохое. Непременно. Он чувствовал себя Кассандрой, которая рвет на себе волосы и кричит о том, что Троя падет. А никто не верит. Зря Робби читал ему эти мифы, они как-то не очень по-здоровому отложились у Сандера в голове. Теперь ему, как и Робби недавно, хотелось сбежать от всего. Он так далеко уплыл в свои мысли, что даже не заметил, как Робби и Аврора уставились на него. Так, будто задали вопрос, а он прослушал, и теперь стыдно было переспросить. Прежде чем улыбнуться им, он подумал, что еще никогда не чувствовал себя таким уязвимым, таким глупым в своих предположениях и мыслях. Может, это все таблетки? Они не подходили. Нужно было менять лечение. А, может, он просто наконец-то в состоянии трезво все оценивать. Может, вот этот сомневающийся, беспокойный и трусоватый Сандер — это и есть он настоящий? Боже, только не это. Он не хотел таким быть. Ему тоже хотелось стать для кого-то рыцарем без страха и упрека. Взять на себя за кого-то ответственность, и чтобы родители видели в нем надежду. Он хотел стать их надеждой. Он хотел, чтобы его любили. И не только Робби. — Боже, твой отец уже, наверное, ждет меня! Где мой телефон? — вдруг засуетилась Аврора. Робби посмотрел на нее с усмешкой. — Ты идешь на свидание с собственным мужем. Наверное, очень нервничаешь, да? Сандера так удивил этот его тон, то, как небрежно он высказывается о серьезном. Ведь у родителей Робби были проблемы. И его мама… Ему хотелось толкнуть его и сказать, чтобы выбирал выражения, но он вдруг подумал, что сейчас внезапно напомнил себе собственную мать. Своей дурацкой щепетильностью. — Вообще-то да, — выкрикнула она откуда-то из гостиной, а потом вернулась в пальто и с сумочкой. — Оказывается, он звонил мне. Ну, ничего. Подождет, — она снова села за кухонный стол, вытащила волосы, которые остались за воротом пальто, и нежно глянула на них обоих. — Сандер? Он дернулся, услышав свое имя. — Расслабься, — но в этом ее «расслабься» ему послышалось нечто большее. Отпусти себя. Она смотрела на него своими теплыми карими глазами, прямо как у Робби. Отпусти себя. Я тоже чувствую вину, и я тоже боюсь. Думаешь, я не умираю от страха все испортить? Но как жить, если позволишь этим мыслям, страху главенствовать над всем остальным? Думаешь, я не боюсь, что это свидание окажется пустышкой, что ничего не изменится? Боюсь, еще как. Но я должна попробовать. Дать шанс и ему, и себе. А если не получится…что ж…будет больно, но жизнь она такая, никогда не знаешь, где тебя ударят и где исцелят. Отпусти себя. Люби и позволь им всем любить тебя. — Ты разве напряжен? — вдруг удивленно и как-то невпопад спросил Робби. И это почему-то показалось Сандеру таким забавным, что он рассмеялся. — Что? — Робби смотрел на него, не понимая, что такого сказал. Аврора тоже смеялась. — Да ну вас, — он схватил уже совсем остывший кусок пиццы, но их смех заставил его улыбнуться. Уже темнело. В широкое, без штор и всякого хлама окно было видно улицу. Чистое сумеречное небо с рваными облаками, подсвеченными Луной. У этого окна Арт Ван дер Нер* мог бы спокойно писать один из своих ноктюрнов*. Сандер вспомнил о рисунке, который так спешно пихнул сегодня в рюкзак. Нужно было его закончить. Непременно. Нужно было сказать Робби, как сильно он его любит. Нужно было поговорить с родителями. Просто сесть и поговорить. И когда он подумал обо всем этом, ему вдруг стало гораздо легче. Ум прояснился.                               *** Дома было тихо, когда Сандер вернулся. Впрочем, он даже и не помнил, когда тут вообще бывало шумно. Родители редко кого звали в гости, и сами тоже редко куда выбирались. Отгороженные от мира посреди тысячи людей. Ему даже не верилось в тот рассказ Робби — про то, что когда он пришел сюда однажды, у них было что-то вроде званого вечера. Он тихо прикрыл за собой дверь, но понял вдруг, что в гостиной горит камин. Да, он решил, что надо поговорить, но сейчас этой решимости поубавилось. Потому что он совсем не знал, что им сказать, как объяснить, чего хочет, поймут ли они его вообще. Всполохи огня из камина создавали причудливый театр теней на стенах. В кресле, уронив голову себе на грудь, спал отец. Его руки все еще безотчетно сжимали какие-то бумаги, лежащие на коленях. Сандер замер. Он думал, что если кто-то и дожидался его прихода, то это точно должна была быть мама. Он уже хотел было незаметно прошмыгнуть к себе наверх, но тут вдруг остановился. В клинике они с отцом почти не говорили. Тот просто спрашивал, как у Сандера дела и старался особо не докучать своим вниманием, тем более что мама с лихвой все это возмещала своими бесконечными тревогами и слезами, как будто Сандер вообще лежит в хосписе и у него неоперабельный рак головного мозга. Отец иногда подолгу сидел в его палате, пока Сандер спал, говорил с врачами, а когда уходил каждый раз интересовался не нужно ли Сандеру что. Его способность красноречиво и доступно изъясняться, кажется, иссякала сразу же, стоило ему только переступить порог зала судебных заседаний.Но, наверное, слова тогда были излишни. Сандер это понимал. Тот папа, которого он помнил еще из детства тоже не был особенно разговорчив, и это Сандеру даже нравилось. Было в этом что-то таинственное для его детского воображения. Он подошел ближе. У папы появилась седина. «Папа», произнес он про себя. Как странно звучало, теплее, чем «отец». Но от этого слова, от первого, Сандеру становилось как-то не по себе. Как будто он целую жизнь звал его только по имени или только «отец», и вот только сейчас решился, пусть и про себя назвать «папой». Он взглянул на бумаги, которые тот сжимал, и удивился. Откуда у него… Когда Робби спросил у Сандера, чем он занимался в доме Филиппа, Сандер ответил, что рисовал. Он не соврал. Но рисовал не только цветы и Робби. В те дни ему отчаянно хотелось вернуть себе частички утраченной жизни, поэтому он рисовал что-то и из прошлого. Кто-то, кто не был в это прошлое посвящен, может даже и не разобрал бы, что тут вообще было нарисовано. Но отец понял. Только он и мог бы понять. В стопке рисунков на его коленях, поверх всего лежал особенный. Он даже не был закончен. Просто набросок, но по-настоящему любимый Сандером. Две фигуры на песке, затаившиеся у сухой прибрежной травы, и линия моря справа. Тихо…замри…опусти голову.. Они такие уродливые, пап… — Папа? — Сандер мягко дотронулся до его плеча. Он зашевелился и раскрыл сонные глаза. Удивленно подобрался в кресле, но рисунки все еще держал крепко. Тень от пламени плясала на его лице и руках.И Сандеру почему-то стало жутко его жаль. — Папа, — он присел рядом на пол. Взглянул на него снизу вверх. — Помнишь тот день? — Конечно, помню, — тут же отозвался отец, и спустился к Сандеру на пол. — А помнишь, как…