(Don't) Open Your Eyes

Джен
R
Закончен
14
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Драббл, 6 страниц, 1 часть
Описание:
Акаши не может открыть глаза.
Примечания автора:
С возвращением в писательский строй, что ли. Хотя, за такое время мне кажется, что я разучилась писать.
Идея пришла под впечатлением от одноимённой игры. Чуть позже я прочитала про саму игру, посмотрела прохождение, почитала про сам сонный паралич. Конечно, не претендую на то, что подобное есть канон для данного расстройства, но у каждого свои глюки.
На дарк не претендую, мне самой он видится лишь поверхностным. Но всё же - пусть будет, мало ли.
Спасибо за прочтение.
Заходите, не кусаюсь: https://vk.com/virafics
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
14 Нравится 8 Отзывы 3 В сборник Скачать
Настройки текста
Примечания:
Сильно буду рада ПБ, потому что вычитку не делала в этот раз.
Люблю вас.
Ночь вступает в свои законные права постепенно, полня комнату разливающейся из всех щелей темнотой. Где-то в коридоре, наводя скуку одним своим существованием, покачивается маятник подаренных кем-то из коллег по работе настенных часов — назойливо, надоедливо. Влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо… Закрытые окна не пропускают посторонние звуки с улицы, закрытые двери в ванную и кухню не дают услышать мерный стук капель, разбивающихся о керамическую поверхность. Даже идеальная звукоизоляция по высшему разряду глушит завывания соседского ребёнка и лай неугомонной собаки этажом выше. Никакого шума, кроме чёртового тиканья чёртовых часов. Акаши не видит собственную комнату — глаза его закрыты до изредка мелькающих под веками ярких вспышек, — но отчётливо знает, где и что у него находится. Кровать точно под окном, и раскрытые шторы создают призрачный намёк на балдахин. Напротив — высокий, до потолка, шкаф-купе, на одной из дверец широкое зеркало в полный рост. Акаши помнит неодобрение матери по этому поводу — немного суеверная, женщина долго отговаривала его именно от такого расположения мебели. По левую сторону, впритык к письменному столу, расположен высокий стеллаж с книгами и несколькими горшками с цветами — дражайшая матушка и сюда умудрилась сунуть свой аккуратный носик, буквально заставив сына ухаживать за растительностью. Справа — глубокое кресло с торшером за его спинкой и пара непримечательных, но расслабляющих картин на стене; этакая зона комфорта, где можно расслабиться. Сбоку от шкафа — незакрытый дверной проём. Коридор за ним уходит чернеющей пропастью в неизвестность, проглатывает всё, скрывает мрачным покрывалом. Акаши знает все предметы, что расположены в его коридоре, знает их точное местонахождение, очертания. Однако представить так же чётко, как комнату, не может. Акаши не боится темноты — знает, что в ней ничего не кроется, и все возможные монстры, чудовища и прочая паранормальная хрень — лишь выдумка человеческого мозга. Знает, что тихие шорохи, больше похожие на аккуратные, неслышные шаги — игра воображения. Знает, что в комнате достаточно тепло, и холодному дыханию, немного хрипловатому и прерывистому, просто неоткуда здесь взяться. Знает. Знает-знает-знает. Знаетзнаетзнаетзнаетзнаетзнает… Он не может двинуться, когда холод чужих прикосновений проходится по его плечам. Непонятная тяжесть давит на живот, не даёт сделать хотя бы короткий вдох, перемещается на грудь и словно становится ещё ощутимее, упирается сильнее, выбивая из лёгких остатки воздуха. Чужое частое дыхание раздаётся где-то сверху, опаляет лицо холодом, и Акаши хочет отвернуться, согнать неведомое нечто с себя, но пошевелиться не получается. Мысли лихорадочно бегают внутри черепной коробки, кажется, бьются друг о друга, мешаются — он не может ухватиться ни за одну связную идею. Акаши хочет открыть глаза, прогнать наваждение, сбросить с себя сонный паралич — сделать хоть что-нибудь. Холодом опаляет кожу виска, отчего мурашки стайкой скрываются где-то в волосах. Шёпот на грани слышимости льётся в уши. — Открой свои глаза. Акаши хочет открыть глаза, но не может, словно что-то не позволяет ему это сделать. — Не открываешь? Очень жаль. Шёпот скользит по его лицу обжигающей прохладой, от одного уха к другому, и кажется, что он везде. Окружает, пеленает в себя, не даёт ускользнуть из своих сетей. Акаши хочет его не слышать. Не может не слышать. — Знаешь, я уже очень давно скитаюсь в этом мире. Никто меня не видит, потому что я всегда прячусь. В их тени, в темноте подворотен, под кроватями. Я знаю, они боятся меня — боятся того, что могут увидеть. Но, поверь, я не хочу их пугать, совсем нет. Мне бы хотелось с ними подружиться. Понять, наконец, что я их не пугаю. Понять, как я хотя бы выгляжу. Этот шёпот, он проникает глубоко в голову Акаши, заменяет его мысли собой, и кажется, что голос звучит одновременно везде и нигде. В его сознании, вокруг него, в соседней квартире, кроет собой весь земной шар. Акаши не может сосредоточиться на чём-то ещё, кроме этого шёпота, этих мягких, словно переливающихся ноток, этих эмоций, что слышатся в каждом слове. Ему кажется, что нечто, говорящее с ним, обретает форму в его мозгу. Неясную пока, лишь примерные очертания, что так подходят его шёпоту. Невесомые, но одновременно с тем — безумно тяжёлые, вышибающие собой весь дух из его собственного тела. — Они называют меня Фантом, знаешь. Для них я нечто странное, непонятное. Они не всегда рады меня видеть, но также, как и ты, всегда немеют рядом со мной, когда я прихожу. Я не хотел их пугать собой, не хочу пугать тебя. Мне всего лишь хочется знать, что я такое. Хочется, чтобы кто-то увидел меня наконец и рассказал, что я из себя представляю. Но, вот парадокс, я очень стеснительный — знаешь, если ты откроешь глаза, я тут же уйду, чтобы тебя не шокировать. Конечно, я хочу, чтобы ты меня увидел, но тревожить тебя собой я хочу намного меньше. Поэтому, если ты откроешь глаза… Акаши не может открыть глаза. Разочарованный вздох касается его закрытых век, мазком проходится по коже щёк и подбородку. — Я знал, что ты не захочешь меня видеть. Хотя, уверен, если бы ты позволил увидеть свои глаза, я бы восхитился. Уверен, они очень красивые. Отражают твой характер. Мерцают огнями. Очень красивые, я точно в этом уверен. Как бы мне хотелось их сейчас увидеть. Они точно отличны от моих. Как ты думаешь, какие у меня глаза? Акаши не может выдавить ни звука, но отчего-то в голове рисует этот образ, дополняет его. Ему кажется, что глаза этого существа глубокие, под стать голосу, словно те омуты. Отчего-то в голове рисуется образ печали в этих глазах, и печаль эту невозможно вытеснить ничем иным — она, как полноправная хозяйка, селится там, пускает корни, заявляет свои права на это нечто. — Вот как. А ведь ты прав — за всё своё существование я видел много печали. Много смертей. Многие из них были совсем не естественными. Люди, они убивали себе подобных, были слишком жестоки друг к другу. Как же я хотел защитить невинных! Уберечь их от этой смерти. Но не мог. Они не могли меня видеть, когда умирали. А потом они становились жалкими, сломленными, ненужными. Представляешь, даже их семьи отворачивались от них. И они, мёртвые, оставались гнить под толщами земли, съедаемые личинками червей; становились удобрениями для почвы, а на их рушащихся, осыпающихся костях селились насекомые. Это было так мерзко — наблюдать, как из живых созданий, прекрасных и цветущих, они становились буквально ничем. Знаешь, я боюсь, что однажды тоже стану ничем, и на моём лице будут жить эти самые личинки. Есть мои глаза, полные печали, откладывать свои яйца в моём рту и моих глазницах. Ужасное ощущение. Печальное. Да, ты определённо прав — это мои глаза. Акаши бы содрогнуться от описанной картины, но он дышать даже не может — давление на грудь увеличивается, забирая последние крупицы кислорода, что он мог впустить в себя хотя бы короткими, резкими вздохами. Уха неожиданно касается что-то ледяное, мокрое и оставляющее за собой влажный след — проходится по кромке, щекочет мочку. — У тебя красивые уши, знаешь. Такие аккуратные. Я бы мог их оторвать. Я могу их оторвать. Ему кажется, что волоски по всему телу встают дыбом от услышанного. — Шучу, конечно же. Я бы не стал этого делать, я ведь не хочу пугать тебя. Мне хочется с тобой дружить. Как бы я хотел, чтобы ты посмотрел на меня сейчас, увидел бы мои глаза. Надеюсь, они тебе понравятся. Если бы ты только открыл свои… Акаши не может открыть глаза. — Оу. Прости, я слишком давлю, да? Я не хотел этого. Всего лишь хотел, чтобы ты знал, что я очень жажду твоей оценки. Твоего мнения. Я даже позволю себя потрогать. У тебя такие аккуратные руки. Кожа прозрачная, как бумага, и длинные нитки вен — очень эстетично. Наверное, каждый, кто видит твои руки, говорит тебе об этом. И правильно делают — они ведь так прекрасны. Скажи, а что ты думаешь о моих руках? Акаши не хочет думать об этом, пытается не думать, но ничего поделать с собственными мыслями не может. Ему мерещится, что у этого нечто пальцы тонкие, человеческие, с безумно чувствительными подушечками. Им будто чего-то не хватает — они кажутся незавершёнными, неполными, но Акаши упорно не может понять, что именно его смущает. Представленные им пальцы касаются его щёк — такие же ледяные, как его шёпот, до сих пор кроющий его плотным коконом. — Вот так, да? Я бы хотел, чтобы все, с кем я пытался подружиться, сказали, что у меня красивые руки. Знаешь, я пытался с ними знакомиться. Приходил с наступлением темноты, рассказывал интересные истории. Но они все почему-то пугались меня. Молчали, как ты, дрожали. Мне так хотелось загладить свою вину перед ними за то, что я мог напугать. Но, поверь, у меня даже в мыслях не было вызывать у них чувство страха. Я всегда извинялся за это — оставлял кусочек себя для них. У них так удобно лежали ножи. Да, было больно отрезать от себя куски, порой мне хотелось кричать. Но когда я думал, что порадую их своим небольшим подарком, боль словно отступала, и я мог резать дальше. Боже, это непередаваемое чувство — оставлять кусочек себя кому-то, к кому неравнодушен. Может быть, их это и шокировало, особенно остатки крови на поверхностях — не всегда получается всё сделать чисто, верно? Но мои подарки, часть меня самого, должны были их порадовать. Да, верно — это мои руки. Хочется кричать от ужаса — впервые за недолгую, но стабильную жизнь Акаши паникует. Паника кроет похлеще проникающего в подкорку сознания шёпота, но даже дёрнуться ему не дают — вновь давят и давят и давят, и пальцы без частей тела оглаживают незащищённую шею. Акаши кажется, что он чувствует, как части чужой кожи остаются на его теле, а остальных оголённых участков касается лёд непокрытых мясом костей. Чужое тело двигается на нём, сдирает единственную преграду в виде одеяла, и Акаши остаётся совсем беззащитным. Ему чудится, что печальные, глубокие глаза рассматривают его пристально, внимательно, словно пытаются запомнить, запечатлеть на долгую и вечную. И вновь — касания-касания-касания, проникают под ворот ночной рубашки, скользят по ключицам. Дико холодно, на груди саднит от острого пореза одной из фаланговых костей. У этого нечто даже кости неполные, обломанные — какая ирония. — Эй. Ты слушаешь меня? Извини, если это единственное, что я могу тебе позволить. Я просто так стесняюсь себя. Странно, да? Желаю, чтобы ты меня увидел, но одновременно боюсь этого. Я боюсь твоего осуждения? Наверное, так и есть. Сам себе кажусь ужасным, веришь? Это так глупо. Если бы ты открыл глаза и развеял мои сомнения… Акаши не может открыть глаза. — Хотя, наверное, ты прав в том, что не делаешь этого. Я могу напугать тебя, вызвать отвращение. А мне этого не хочется. На твоём лице отвращение будет выглядеть не слишком красиво. Тебе больше пойдёт улыбка. Да, точно. Мягкая, приятная, понимающая. Или искрящаяся, как фейерверк. Такая же тёплая, едва ли не обжигающая. Она будет греть, дарить уверенность и надежду. Самая лучшая, самая красивая. Да-да-да… А у меня? Какое выражение лица у меня, как думаешь? Он не хочет представлять, нехочетнехочетнехочетнехочет… Он представляет, что на лице этого нечто тоже улыбка — но совсем не радостная, а скорее какая-то ломанная, болезненная. Губы треснувшие, где-то даже разбитые. Искривлённые в подобии мягкости, разрезающей лицо с бледной кожей уродливой усмешкой. Такие губы хочется залечить, но это будет совершенно бесполезно — через время они вновь покроются корочкой красной крови, отдадут привкусом железа. — Ах, странное чувство. Знаешь, я видел нечто подобное. Разбитое лицо, кровоподтёки — всё это доставалось многим невиновным. Это мог быть выпивший отец, поднявший руку на своего ребёнка в запале. Или ревнивый сверх меры муж, посчитавший свою женщину шлюхой. Приревновавший к другу молодой парень и решивший от этого самого друга избавиться таким варварским способом. Даже дети, хотя вот от них подобной жестокости я не ждал. Они все были ослеплены гневом, страхом. Он убивал их. Они били и били, били и били. Сдирали костяшки о чужие лица в мясо, ломали носы, выбивали чужие глаза. Это так кошмарно выглядело со стороны. Кровь была везде, заливалась в уши и нос, пузырилась на губах, заполняла глаза. Ужасно, так ужасно. Верно, это мне подошло бы. Эти кровавые губы касаются его уха, как совсем недавно, оставляют ржавый след за собой — снова, снова и снова. Акаши хочет отстраниться, уйти от нежеланных, в какой-то мере пугающих прикосновений. Тело совсем не двигается, и внутри, там, где не хватает воздуха, разрастается глухое отчаяние. — Нет. Неправильно. Тяжесть неожиданно пропадает, но не исчезает совсем — на короткий миг становится легче дышать, но двинуться Акаши всё так же не может. Образ медленно пропадает, рассеивается, и нечто перед ним становится вновь безликим, словно всегда таким и было. — Это всё не я, верно? Лишь представления в твоей голове. Ты хочешь меня видеть таким. Какой же ты лжец. Страшный, мерзкий, отвратительный. Такой же, как я, да? Ты хотел видеть во мне всё это, хотел, чтобы я носил этот образ, да? Врёшь. Ты чёртов эгоист, знаешь. Примеряешь всё это на меня, хотя сам прекрасно знаешь, что это всё не моё. Ты сам такой. Со всеми этими ранами, кровью — своей и чужой. Болью в глазах. Ты всего лишь хотел от этого избавиться, да? Избавить себя от этой чертовщины, спихнуть всё на меня. Ты знаешь, что тебя таким видят. Осуждают за это. За то, что на твоих губах постоянно кровь и гной, а пальцы покрыты ужасными шрамами. И глаза твои ужасны — бессердечные, пустые, совсем не такие, какими ты хотел бы их видеть. Ты так мечтаешь от этого избавиться, что спихиваешь на любого, но лишь бы оно не липло к тебе. Жалкий, беспомощный. Пальцы — ледяные, обжигающие своими прикосновениями — ложатся на его лицо, проходятся по щекам, накрывают веки. Акаши хочет открыть глаза, силится — знает, что у него при должном упорстве получится. Хочет сам, через «не могу». Ему не дают это сделать. — Давай же. Открой свои глаза, посмотри на то, как ты выглядишь со стороны. Открывай. Ну же. Первый хруст разрывает вязкую, чёрную тишину. Следом — ещё один. — Открывай, открывай, открывай… Хруст, хруст, хруст — снова, с каждым разом громче и громче. — Открывай. Открывай! Открывай!!! Шёпот уже совсем не шёпот — остервенелый крик, разрывающий барабанные перепонки. По лицу течёт вязкое и терпкое, забивается железом в ноздри, заполняет выемку рта. Хруст не прекращается, только усиливается, доставляет неимоверную боль. Невозможно терпеть, но кричать не получается — связки совсем онемели, даже хрип выдавить невозможно. Угасающим сознанием Акаши чувствует, как его руки держат что-то круглое и скользкое. Но что — уже не понимает. — Вот чёрт. Я снова это сделал…
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net