Герои должны уходить умирая

Спустя четырнадцать с половиной месяцев. В доме было привычно тихо. Настенные часы отбивали секунды, волоча по кругу стрелки и пролегшие под ними тонкие тени от вспыхнувшего под потолком света. Прихожая ожила, выбрасывая из темноты на перешагивающего порог Джеймса полупустую обувницу, где среди его ботинок пятнали взгляд утащенные птичьи тапки Сэма, единственное позволенное себе сообщение, и голый ряд настенных длинных крючков, куда тяжело опустилось шерстяное пальто. По крайней мере сегодня не было ледяного дождя — тёплая норвежская осень в этом году обрушивалась третью неделю бесконечными ливнями и издевательской колкой моросью. Следом за ботинками и верхней одеждой полетел маскировочный рукав, который змеиной кожей лёг на тумбу и обнажил родной вибраниум, мерцавший в тёплом свете лампы и принявший на себя вес пакетов из продуктового магазина. Джеймс сразу прошёл на кухню, по пути разминая шею, и, опуская пакеты на пол, залез живой рукой в ящик со столовыми приборами. В ладонь уверенно легла рукоять ножа. Оставленная дома кошка не вышла в коридор, изменился силуэт кресла в столовой напротив. Туда же в спинку, на уровень человеческой головы молниеносно махнуло лезвие, впившись в обшивку на сантиметр левее правого виска чёрной фигуры. — Дежа вю, — недовольно отозвался тёмный угол столовой, и над креслом вспыхнул торшер. Фьюри прищурившись смотрел на Барнса, чуть отклонив голову от торчащего рядом ножа и совершенно не стесняясь наглаживая встревоженно задравшую морду кошку. Маленький обнаглевший комок белоснежной лени вальяжно развалился на коленях и наверняка зашерстил всё чёрное одеяние Ника, — Джеймс на это надеялся. — Тебе стоит прекратить вламываться в дома бывших убийц, — процедил Джеймс, откладывая в сторону второй нож и начиная разбирать пакеты, при этом не переставая коситься в сторону столовой. Вечер был похерен. — Бывших убийц не бывает. Но вот это, — Фьюри резким движением вытащил нож и продемонстрировал его Барнсу, — обидно. Когда-то вы были чертовски рады меня видеть. — Не помню такого, — сдерживая раздражение, пробормотал Джеймс, выкладывая на столешницу пакет картофеля, пару морковин, помидоров, кабачков и болгарских перцев, и, обернувшись, проговорил громче: — Ты не вовремя. Одарив его взглядом исподлобья и опустив глаза на вновь улегшуюся кошку, Ник увлечённо зачесал белое прокушенное ухо и уверенно протянул: — Странно, а мне показалось, что сегодня самый подходящий день. Сегодня был день, когда он не находил себе места, предвкушая вечер и ковыряясь с раздолбанным мотоциклом старшего сына Карлы, и, не вытерпев, ушёл из автомастерской пораньше; когда он обшарил все полки продуктовой лавки в поисках сраного красного лука, просто, чтобы всё было идеально; когда он хотел, чертовски хотел стереть с себя в душе всё время, проведённое вдвоём с этой мохнатой засранкой, пожравшей в доме весь хлеб. В общем, сегодня был самый неподходящий день для Ника Фьюри. — Ты одинок, — Джеймс, выложив два отличных куска говядины и начав их резать, повёл плечом. Потому и не понимал, что по всей видимости не слишком срочное дело можно было отложить на пару дней. В противном случае сорвал бы с работы. — У вас теперь тоже компании нет. — Хватает. — Чудесное животное. Он не мог оторваться от кошки, которая, оказывается, лежала на предусмотрительно подложенной на колени Фьюри видавшей виды подушке. Господи, может, он к животному на самом деле пришёл. — Обычно она не так дружелюбна, — Барнс, вывалив в кастрюлю мясо и поставив ту на огонь, бросил в сторону пасторали уничижительный взгляд и хотел было вернуться к готовке, но Фьюри привлёк его внимание, подняв брови и нарочито потерев кожу под повязкой на глазу. — Я умею находить с ними общий язык. Джеймс нахмурился — жест был слишком явным — и неверяще усмехнулся. — Серьёзно? — В свою пользу скажу, то чудовище было инопланетянином. В теле кота. Но кому-либо ещё об этом знать совсем не нужно, — он убедительно поднял брови. Тайна — часть имиджа, и, чёрт, теперь перед ним сидел неаккуратный кошатник. Насмешливо мотнув головой и немного оттаяв, Барнс обернулся к плите, перевернул куски говядины, влил в электрический чайник воды, щёлкнул кнопкой и методично занялся мытьём овощей. Фьюри замолк, продолжая вычёсывать на себя белую шерсть. Может, не ожидал, что Джеймс вернётся на пару часов раньше, хотя он проворачивал это с завидной регулярностью, абсолютно точно давая повод для шуток от коллег, разумеется, в период его отсутствия. Пришлось доставать мусорное ведро и тащить его вместе с кастрюлей вымытого картофеля в столовую — гость не должен был скучать. — Нож у тебя уже есть, — Барнс громко ухнул принесённое у тяжёлых берцев, спугнув недовольно взметнувшую хвост кошку, и взглядом указал на спинку кресла. — И верни подушку на место. У неё важная стратегическая функция. Фьюри отряхнул колени, осмотрелся, вспоминая, откуда вытащил импровизированную подстилку, и, выдохнув тихое «о-у», просунул её между креслом и стеной, где едва заметно было стёрто покрытие и вмято дерево. Кивнув Нику и оставив его чистить картофель, Джеймс проверил мясо и, залив его водой и оставив тушиться, всё-таки ушёл в душ. Запах пота, пыли и машинного масла, который, казалось, въелся под кожу, вымылся, выцвел под пеной, разивший синтетическим апельсином, тем самым, с которым по воле Роджерса пришлось иметь дело в военной маскулинности Западной Сахары, а потом и вовсе смешался с духом томлёных овощей, тушёного мяса, чеснока и трав, уютно пропитавшим истосковавшийся дом. За два часа готовки, вялых разговоров с Фьюри ни о чём, Джеймс всё чаще замечал себя за тем, что выжидающе всматривается в густую влажную мглу за окном, и, наконец услышав в ответ широкие тяжёлые шаги по тротуару, порывисто поднялся, шаркнув ножками стула и подзывая кошку, и, отворив входную дверь, замер на пороге. — Альпина. Папочка пришёл, — он махнул рукой вставшему под фонарь старому капитану, к которому, приветственно задрав хвост, кинулось животное, и тут же оказался впечатанным в широкую грудь одной очень удушливой ручищей. — До свидания! — в полуобороте крикнул тому же старику Стив. — Привет. Последнее, растянутое в безобразно-счастливой улыбке и жадном выдохе вкупе с собственнически полезшими на талию руками, — последнее было для Баки. Для Баки были скользящее касание холодного носа по щеке, забравшиеся под футболку и в высохшие волосы пальцы, напитавшиеся йодом и льдом, голод и дразнение в поцелуях на шее, скулах, лбу. Для него был вернувшийся Стив. Роджерс последние полгода уходил в море на рыболовных суднах с командой местных морских волков, на которых они наткнулись в здешнем баре. Вахты регламентировались разборками с лицензиями, проверками сейнеров и дрифтеров, на которых они ходили, и обстановкой на морях; они давались тяжело, особенно те, что попадали на летний и зимний рыбные сезоны и длились больше трёх недель. Но они были нужны, не только как работа с большим окладом, но и как выход из раковины, в которую забился Стив после пары месяцев с момента их переселения. Первая вахта длиной в полторы недели с трудом продержалась на постоянных звонках Джеймсу и горé препаратов и закончилась продолжительной компенсацией дефицита Баки и морального спокойствия. В вечер первого возвращения Барнс, как верная жёнушка, простоял на пороге дома около часа, всматриваясь в темноту улицы и сминая сигареты о дешёвую икеевскую чашку, и ещё минут пятнадцать судорожно вжимал в себя сгоревшие солёные предплечья и отросшую жёсткую бороду. Зато спустя семь недель Стив уже сам тискал его в прихожей, развалив через проход чью-то воняющую тушу. — От тебя несёт рыбой и чужими мужиками, — Баки пытался оторвать его вгрызающееся в шею лицо и заглянуть через него в коридор. — Что это за хрень, Роджерс? Это что, блядский палтус? — Стив отстал, удивлённо уставился на двухметровую пятнистую рыбину и, нагнувшись к ней и взвалив на плечи, переволок за дверь. — Стой! Блин, просто перестань тащить его в дом! Стив остановился и усмехнулся, склонив голову набок и прищурившись. — Тяжёлый. — Господи. Конкретно в этот момент Барнс совершенно не понимал, почему вообще испытывает к этому человеку симпатию. — Холодильник в подвале пустой? — сметая хвостом обувницу, просипел Роджерс и побрёл к лестнице. Оставив позади труп атлантического белокорого, с трудом закрывшуюся холодильную камеру и угрызения совести за то, что вообще тогда в баре сунулся в разговор развлекающихся рыбаков, Джеймс выслушивал рассказ Стива о вахте и о том, что остальной улов увезли на фабрику, а палтуса мужики разрешили забрать. — Держу пари, он им нахрен не сдался, — стягивая с Роджерса куртку и флисовую кофту, рычал Баки куда-то в шею напротив. — Это в сети попало? — Нет. Я поймал его. — Каким образом? Ты же не голыми руками его заборол? — на воцарившееся молчание пришлось обратить внимание, и, поджав губы и жалобно заломив брови, простонать: — Ты, блядь, в море за ним что ли прыгал? Какого хуя, Стив? Я же просил Уильяма следить за тобой! Джеймс пихнул его в грудь под компрессионной кофтой, шагнул назад и развёл в стороны руки. — Дневную смену держал не он. Послушай… — Больше никакого Хемингуэя и Джека Лондона, понял?! Кроме «Винни-пуха» и «Сказок дядюшки Римуса» ты больше ничего не увидишь. И я выкину «Гарри Поттера». С трудом сдерживая смех, Стив скрестил на груди руки. — Ты не посмеешь. — Я сдам его, — Роджерс потянулся к нему рукой, улыбаясь и умильно выглядывая из-под бровей — Барнс уже сдался. — В библиотеку или Нуре Фальк, — руки, скользнувшие по собственным предплечьям на спину, жгли и растекались предвкушающей истомой — Джеймс совсем не злился. — Придурок. — Я соскучился, — шёпотом в самое ухо до мурашек, вставших волосков и прокатившегося в низ живота электричества. — Душ, — пропало под крепким и требовательным касанием губ, из которого утопающим жизненно важно вынырнуть на воздух. Всё это не гасло — сердце так же тяжелело, обрывалось щекотно в солнечное сплетение и пах, разгоняя по венам колкое возбуждение, так же прожигало руку, обе тянуло к нему, чтобы ухватить посильнее и побольше, впечатать в себя сквозь одежду, кожу и мышцы. Тянуло к его рту, который нещадно проминал губы и твёрдую почву под ногами. Хотелось найти опору. И разложить на ней Стива. Но… — Стив, — обветренные искусанные губы царапали, обещая спуститься так низко, как позволит грядущее раздевание. — Стив, — нагревшиеся запульсировавшие пальцы перестали контролировать силу, ультимативно впрессовывались под лопатками и на пояснице. — Стой, — Барнс забрался пятернёй в отросшие волосы и потянул от себя, пытаясь хоть как-то совладать с ситуацией. — У нас гости. — Что? — за поворотом головы и фокусировкой взгляда с лица Роджерса смазались улыбка и похоть, намешивая поверх настороженность с оледеневшими мышцами. — Фьюри. — Капитан. Невозмутимо сидевший за обеденным столом Ник приветственно кивнул и опустил взгляд на появившийся в руках телефон. Стив тяжело вздохнул, отпуская Баки, растирая лоб едва подрагивающим запястьем, заглядывая за угол в кухню, спросил: — Останешься на ужин? — Только на ужин, — отозвался тот, мельком подняв глаза на Джеймса, который, давя шалое выражение лица, перевязывал в пучок растрёпанные волосы. — Отлично, — кивнул Стив и, выпалив: «Вкусно пахнет», коротко вжался губами в лоб Баки и ушёл на второй этаж — принять душ и переодеться. В Норвегию они перебрались перед рождеством. Частный самолёт оставил их в аэропорте Ставангера, где они с вещами первой необходимости забрали подготовленный неприметный компактный фольксваген и съехали на юг по границе коммуны Сола в разросшуюся у побережья деревню. Адрес и ключи были в бардачке, на приборной панели на поворотах шаркали новые паспорта, в заднее стекло тонкими лучами лезло заходящее холодное солнце. Небольшой дом с минимальным набором мебели был почти на окраине, но любопытства к новым жителям в поселении это не сдержало. Почти сразу же обозначились соседи с миловидными украшениями на фасадах, тёплыми худи и заинтересованными взглядами через окно; в магазинах и баре, в которых они успели оставить атомную часть их счетов, обошлось вяло поднятыми глазами и бровями, а собственный новый дом встретил мрачно и холодно. Тут же пришлось разбираться с электричеством и пропитанием. Приятно порадовало, что необходимая техника почти вся являла себя довольно новой; котёл и электрощитки в подвале рядом с помещением со стиральной машиной и сушилкой были в полном порядке. Осмотр дома закончился на втором этаже, на котором оказались совмещённая с туалетом ванная и две одинаковые довольно просторные комнаты с кроватями и шкафами. Растерянная пауза продлилась недолго — сытый утомлённый Роджерс ткнулся лбом в плечо Джеймса, и тот затащил его в ближайшую спальню, решив проблему с размещением и дав отмашку десятку других. И пока Стив впервые не замер посреди кухни, не донеся до стола рыбную похлёбку и грохнув об пол тарелку в безрезультатной попытке вылезти из дебютного флешбэка, все их трудности упирались в ощупывание личных границ, за которые они по обыкновению ещё цеплялись. Совместное проживание прежде диктовалось необходимостью — фронт и зоны боевых действий не оставляли выбора, и поступки, составлявшие быт, обнажали всего человека. Просто нельзя было скрыть нечистоплотность, брезгливость, неуживчивость, неуважение к окружающим, собственничество, — можно было наступить себе на горло и стоически вынести соседей по палатке. Гражданская жизнь была в этом плане изящнее: положение усложнялось наличием толстых стен и запирающихся дверей, отдельных комнат и отсутствием постоянного ощущения смерти. Появлялось усложнённое понятие личного пространства. И по началу с ним было тяжело разобраться. И дело началось с постели, делить которую на протяжении долгого времени не привык ни один из них, и закончилось продуктами в холодильнике, большинство из которых дублировались или пропадали вовсе. И пусть Баки жил на базе, имея в распоряжении общую площадь, всё же у него всегда оставалась личная огромная пустая крепость, которая теперь сузилась до клочков пространства в этом доме, в данный момент не занимаемые Роджерсом. Но они начали приживаться, примиряясь с привычками друг друга и заимствуя некоторые из них. И тогда жестоко обрушились кошмары. На Стива навалилось всё сразу: война, захлестнувшая со сцены без учений и выбросившая пробуждением в минувшую победу, грянувший следом новый век с новыми боями и старым чужим грузом и смерть Баки на его руках. Сны тяжёлыми кинематографическими фантасмагориями душили в рокоте, звоне отстрелянных гильз, криках, запахе пота, грязной одежды, горящего нитроглицерина и солидола, прикосновениях игл, медицинских перчаток, холодной плитки. С каждым пробуждением посреди ночи, с каждым свинцовым возвращением в реальность, медленным, чертовски остервенелым осознанием он всё больше понимал, что случилось с ним в две тысячи восемнадцатом и продолжало происходить на протяжении пяти лет. Потому что на самом деле кошмары не уходили с рассветом или включенным светом, не терялись в сонной безумной борьбе, твёрдых объятиях, успокаивающих словах и голосе, — они продолжали оседать и днём, и вечером, в любой момент, случайным совпадением напомнившем о пережитом. В привычку вошло засыпать, прижавшись ухом к груди или спине Барнса, слушая пульс и дыхание, оставлять за ним водительское кресло, выезжая куда-то вдвоём, покупать носки, зашивая и складируя старые, останавливаться перед порогом помещений, прислушиваясь; и иное, что наряду с этим истёрлось и успокоилось со временем. Сейчас он держался отлично. Почти не проверял (или умело это скрывал) состояние Джеймса, почти не дёргался при взрывах салютов и мальчишечьих петард, почти не замирал от обваливавшихся фантомных тяжести на руках и напряжённости в мышцах. Запястья всё ещё дрожали, но редко, когда он не мог запихнуть своё волнение подальше в глотку. И всё дело было, конечно, в голове, хотя знание редко даёт облегчение, особенно после просыпанной пачки риса, выроненных тарелок и погнутой ручки. Роджерс тогда ушёл из дома. Даже дверью не хлопнул. Баки за ним не пошёл — вторая серьёзная ссора до сих пор не давала указаний к правильным действиям. Стив вернулся через пару часов, начал шуметь в прихожей. — Знаешь, что сказала мне Крис, когда я вошёл? — он орудовал отвёрткой, выкручивая винты из крепления и даже не оборачиваясь на вышедшего Барнса. — «Посуда или мебель?» Что на этот чёртов раз? Стив методично отвернул саморезы, вытянул защёлку, начал возиться с новой ручкой и тяжело вздохнул, когда Баки подошёл сзади и впечатался бёдрами в чужую спину. — Что ответил? — «И то и другое», — Роджерс кивнул на неаккуратно замотанные в картон и полиэтилен тарелки, оставленные у кухни, и потянул подрагивающей рукой к винтам отвёртку. Он пытался попасть в шляпки, с которых дрожь срывала наконечник, пока Джеймс не накрыл его кулак ладонью, не сжал крепко и, поглаживая подушечкой большого пальца по костяшкам, не вытянул инструмент. — Проехали, Стив, — скользнув второй рукой по его груди, Барнс опустился на пол и навалил Роджерса на себя, удавом стискивая в объятиях и зарываясь носом в макушку. — Похрен на таблетки. Закончили — так закончили. Лекарства доставляли коробками, забитыми тряпками и хламом, согласно их легенде, оставшихся от переезда из Европы. Были знакомые, те, что давали в Ваканде, и новые, в основном недавние разработки от симптомов ПТСР и последствий ожогов. Помогало всё так же паршиво: добрая половина раздиралась на молекулы сходящим с ума метаболизмом, что-то не подходило вовсе, выворачивая наизнанку, давая отёки и глубокую апатию, — казалось, что легче отказаться от препаратов вовсе, чем продолжать мешать регенерировать организму. Казалось Стиву, который действительно старался не делать вид, что разбирается в ситуации лучше, но вызревшие раздражительность и недоверие сильно осложняли любые попытки переговоров. Пытаясь опереться на собственный опыт, Баки начал проваливаться в воспоминания своей реабилитации, и оказалось, что втроём жить ещё сложнее. Начал сниться ушедший в прошлое Роджерс, и Джеймс просыпался разбитым перед целым днём тех же ситуаций, обращённых зеркально, и того же лица. И это было единственным, что оставалось за его молчанием, хотя Стив наверняка догадывался и всё равно понимающе не лез. Просто случались откровенно дерьмовые дни. Когда для подъёма с кровати не было совершенно никаких стимулов, ни голоса с потолка, зовущего спасать мир, ни голоса за дверью, приглашающего смотреть очередной бессюжетный блокбастер, и к простыни придавливало предвкушение очередного опустошающего марафона с неизбежной необходимостью видеть Роджерса. А тот старался не попадаться на глаза, перебарывая симптоматическую потребность контролировать дыхание и пульс Барнса, и, однажды просто притащив в пустующую комнату кровать, столик с тумбой и приёмник, предложил использовать её как место для побега. Отпускать обоих стало не сразу. Джеймс оправился быстрее, снизив апатичные дни с выжиганием взглядом невысокого потолка до одного-трёх в месяц и начав пасти неспешно загибающегося Стива, которого в лепёшку размазывала вина и эйдетическая беспощадная память. Документальная фильмография личных проёбов запирала в себе, выставляла километры действующих триггеров и побуждала вынашивать размышления о восстановлении справедливости. Барнс с ужасом начал узнавать уходящий снисходительный взгляд и наконец понял, что это была проблема, а не личные счёты. К психотерапевту приходилось ездить в соседний город, но поездки оказались полезными, не беря во внимание сами сеансы. Так что к появлению Фьюри они были в порядке. Настолько в порядке, что успевший сложиться обычай, связанный с возвращением Стива с полуторанедельной рыбалки, временно пошёл на хер в отличие от Баки, которому теперь оставались только оголодавшие взгляды Роджерса, въедающиеся во все открытые участки кожи. — Так и… Что за повод для встречи? Ужин прошёл в напряжённой тишине, и Фьюри заметно оживился, услышав вопрос и переставая гонять по подливе в тарелке последний кусок говядины. — Было вкусно. Спасибо. А повод… — закончив жевать и отставив тарелку, начал он и, нахмурившись, достал из чёрного чемодана под столом одну из многих за этот вечер бумажную папку. — Питер разгадал код. Все числа оказались разбросанными по времени датами. Годами, месяцами, днями, в некоторых случаях часами. Они подгадывали под войны, катаклизмы, расположение планет на небе, — подтянув папку к себе и Стиву, Барнс вцепился глазами в материал: газетные статьи, сводки новостей, засекреченные военные данные, заархивированная столетиями назад информация, отрывки рукописей, результаты разведок и внедрения двойных агентов — всё было собрано как минимум за семь веков. — В большинстве случаев испытывали разработки оружия, маскируя под разрушения от битв или природных явлений. Раз в пятьсот лет — перерождение. Смена властей, перевороты, порабощение целых народов, — Фьюри остановился, выложил перед ними снимки черновиков Паркера, постучал пальцем по одному из них: — Через два месяца — первая дата, которую мы сможем проверить. Через два с половиной года у них намечено перерождение. — Мы сели им на хвост, — оторвав костяшки от подбородка и задумчиво проведя пальцем рядом с нахмуренной морщиной между бровей, проговорил Стив. — Сорвали планы по строительству торгового пути. Вышли на их агентов. Неужели вы думаете, что они позволят и дальше вставлять им палки в колёса? Фьюри широко раздул ноздри и скрестил перед собой на столе пальцы. — Дело в том, что Орден за тысячи лет существования выработал гибкость к меняющимся обстоятельствам. Как это случилось в прошлом июле. Ваша с Барнсом вылазка в архив Щ.И.Т.а в Вашингтоне не осталась незамеченной ни для кого. Поэтому прокладывание пути они начали раньше. Роджерс поднял удивлённый взгляд на Ника, и Баки, мысленно выстроив картину целиком и уже зная ответ, полуутвердительно выдавил: — Браконьеры ушли от Ваканды, чтобы переключить наше внимание? — Некоторые агенты действительно важны для них. Особенно те, в которых вкладываются. На стол шлепнулась новая папка, хранившая в себе информацию по старшему Дэвису. Данные по семье: гибели отца в Сомали, самоубийству матери, воспитанию у тётки, связи с братом и связи всей его семьи с Орденом; по блестящей учёбе, работе на правительство, нервному срыву и пребыванию в госпитале. Последнее — лечение, организованное группировкой — интересовало больше всего: экспериментальная методика, вкалывание синтетической сыворотки, улучшающей работу мозговых отделов и, как побочный эффект, дающий те же физические модификации, что и сыворотка Эрскина и «Гидры». Фьюри умудрился достать даже образцы крови и тканей. — Новое поколение Солдат? — поморщившись, Джеймс придвинул папку ближе к Стиву. — Такие люди как вы всегда будут востребованы. Единичные экземпляры с выдающимися навыками и способностями, — Ник посмотрел открыто и многозначительно поднял брови: — С болевыми точками, на которые можно надавить при необходимости. — Стив нахмурился — к непрекращающемуся голосу Фьюри в унисон просился Шервуд, тычущий в несдержанность и открытость порывов при защите Баки. — Доступ к вашей крови при вхождении в Щ.И.Т. был заблокирован. Она не собиралась для проверок, анализов или опытов, все образцы, попавшие в лаборатории, медицинские отсеки на базе, в «Лабиринте», в государственных госпиталях уничтожались. — Разработка этой сыворотки началась раньше, — поддержал мысль Ника Роджерс. — И мы не можем точно сказать, когда. Пока что. — Это даст вам информацию о том, на ком паразитировала организация. Зачем это вам? Если скоро начнётся проверка наступающих дат? — Врага лучше знать в лицо, — пожав плечами, веско отрезал Фьюри и добавил на требовательно поднятую бровь Стива: — Тем более мы надеемся найти остальные даты и разработки. — Разумеется, они не хранили всё на одной гидровской базе, — утомлённо вставил Джеймс. — И старший Дэвис знал об этом. — О, Колин много чего знал. И хотя вы начали копать в правильном направлении, Орден постарался, чтобы вы о Дэвисе забыли. И чтобы у того появился шанс выйти на вас. На Корсике и на базе во Франции у него это получилось. В их планах было отвлечь не только ваше внимание, — ещё папка. Стив пролистал её и со смесью сочувствия и неприятия отдал Баки. Ну, конечно. Как было вовремя, невероятно после стольких лет найти хоть что-то и раздавить надеждой, примером недавнего воссоединения двух друзей. Вероятно, Ванда уже знала. — Копия Вижена хранилась и изучалась в Ордене, пока не пришло время доставать козыри. После того, что они видели в Мексике и Сахаре, Ванда начала представлять серьёзную опасность. У нас нет полной информации о том, что они сделали с тем, что осталось от Вижена, но в Ваканде приостановили процесс его восстановления и занялись исследованием и проверкой. Второй Альтрон нам нахрен не сдался. А они всё продолжали цинично хреначить по рычагам давления. Всемогущие, всезнающие боги, сидящие в тени. Гадство. — Ты знал, что Колин проникнет в Лабиринт? — видимо подумав о том же, многообещающе процедил Стив и оставил не озвученное, повисшее в воздухе: «Вы позволили Эдварду провести его, ослабив охрану? Вы снова стравили равное по силе Оружие?» — У нас были основания полагать, что Барнса не оставят в покое после того, как удачно подстрелили в Питтсбурге. И у нас был круг подозреваемых, которые могли слить информацию о том, что Джеймс выжил и был перевезён в Нью-Йорк. И среди них были братья Дэвис. Они не выходили на связь друг с другом напрямую, но при этом Эдвард знал, где будет его брат. Колин же знал это и то, какие люди составят компанию младшему Дэвису. — Осторожнее, Ник. Джеймс покосился на рыкнувшего Роджерса. Он был чертовски зол, сжимал игравшую желваками челюсть и вновь начавшие подрагивать кулаки и, казалось, почти физически предвкушалось, что, двинься неосторожно Фьюри или одобрительно отмахнись рукой Баки, он своротил бы к чёрту мешавшийся стол и с силой встряхнул бы за грудки чёрную водолазку. — Лабиринт всё равно охранялся. Мы были готовы вытащить вас. Джеймс очнулся в каком-то подвальном помещении с линялыми кирпичными стенами, с кардиомонитором и капельницей слева и справа у головы и жутким пониманием того, что Стива рядом нет. Он не помнил ничего после ощущения далёкого взрыва в палате Лабиринта, но разбухающее чувство потерянного времени, мелькающие удлиняющимися вспышками смазанные эпизоды и жгучей резью горевшие затылок, бицепсы и икры говорили о том, что Солдат снова забирал управление. Значит, всё было охрененно дерьмово; значит, надо было оторвать свой зад от койки, игнорируя слабость, головокружение и желание проблеваться от боли, и найти Стива; значит, что толпа облачённых в халаты, оружие и тактическую экипировку людей в открывшемся перед ним коридоре уйдёт с пути. — Мистер Барнс, — низкий голос ухнул под низким потолком и явил из-за одной из дверей Ника Фьюри, — пожалуйста, успокойтесь. Стив Роджерс жив и сейчас находится в реанимации, — покосившись на стойку с капельницей, на которую опирался Барнс, выбравшись из импровизированной палаты, он предупреждающе вскинул палец, давая знак дослушать, кивнул охране и подошёл ближе. — Я обязательно отведу вас к нему, но сначала мы поговорим. Читаю по губам, морзянку, язык жестов, — добавил он на хмурый взгляд и многозначительно поднятую бровь Джеймса. Вопросительно глянув на затянутого в воротник и перевязки по всему телу Барнса и получив вялую отмашку, что он в норме, Фьюри приглашающим жестом велел следовать за ним. — С инцидента в здании «Лабиринта» прошло несколько часов. Для всего мира, за исключением здешних охраны и медперсонала, Вы и мистер Роджерс мертвы. По официальной версии, которую озвучат в СМИ через… — Ник сверился со временем на телефоне и свернул за угол, — сорок две минуты, Белый Волк и Капитан Америка были убиты по пути в медицинский центр Щ.И.Т.а членами новой террористической группировки «Орден Бенну». Название рабочее, но скорее всего приживётся. Сами понимаете, знать общественности о проколе в системе безопасности главного защитного центра страны не обязательно. Вы уходите в отпуск, мистер Барнс. Они остановились перед панорамным окном, за которым копошились вокруг операционного стола хирурги. Внутри засвербело, и фантомным жаром обожгло спину, разогревая слабостью колени и пальцы рук, которые теперь — живые — сжимали капельницу и — вибраниумным кулаком — проминали стекло рядом со лбом, уперевшимся в прохладную поверхность. Джеймс не мог на это смотреть, — реальность въелась остаточным отпечатком на затылке. Красно-коралловый остов с виднеющимися нитями мышц, обрамлённый ссохшейся кожей с россыпью тяжёлых пузырей и угольной коркой, укрывала вокруг ткань медицинских халатов, пересекала трэкерами и делила фрагментами: шея, плечо, лопатки, поясница. Блядь. В нос ударил запах палёной плоти, и Барнса замутило. — Ожоги второй и по больше мере третьей степени, но ничего непоправимого, — тянул Фьюри сквозь вату и лихорадочно мелкий стук крови в висках. — У нас достаточно оборудования и разработок, в том числе экспериментальных, чтобы вернуть Красавицу в клуб принцесс. Плюс сыворотка. В Питтсбурге за вами пришлось подчистить в больнице. Да и здесь уже много кого заинтересовала реакция вашего организма на смесь сывороток образца Эрскина и «Гидры» в крови, — Джеймс с трудом оторвал голову от окна, не глядя сквозь него, и опустошённо уставился на Фьюри. Что за херню тот нёс? — За недостатком средств для отбора приходится довольствоваться лучшими, но не всегда высокоморальными людьми. Вы готовы перейти к делу? Барнс оглянулся в поисках сидений, не найдя скамейки, сильнее вцепился в стойку, промяв под пальцами металл, и медленно кивнул. — Вы помните, кто именно вас атаковал? «Смутно», — хотел ответить Джеймс, но только мотнул головой. В голове всё ещё было… мутно. Воспоминания ускользали, как сон после пробуждения — чем отчаяннее хватаешься за детали, тем больше теряешь общую суть картины: за темнотой и мельканием, выматывающе бьющим по глазницам, были лица. Они всегда остаются. За смазанными окружением, обстоятельствами оставались кричащие лица. Только Стив постоянно хмурился перед ним, крутил головой и что-то говорил, всыпая в алгоритмы Солдата переменные, к которым ничего из существующих установок нельзя было применить. Единственное, что он выкрикнул относилось не к Агенту, а к… — Дэвис? Дерьмо, — Фьюри оторвал взгляд от рта Барнса и принялся набирать сообщение в телефоне. — Мария этим займётся. Мы не нашли тело на этаже, но следы того, что его вытащили незадолго до нашего появления, были. — Он помолчал, повернувшись к окнам, и, заложив руки за спину, низко проговорил: — Мне жаль, что так вышло. Ублюдки получат своё. Фьюри в последний раз опустил руку к чемодану и выложил на стол веером три документа, приглашающе кивая и придвигая вперёд. — Что это? — отводя от переносицы сжимающие её пальцы, Стив обвёл взглядом папки. — Три варианта. Три проекта. «Лазарь», — первый лист открыл короткое описание программы по их с Баки возвращению — воскрешению, если быть точным, судя по названию. — Честный, дешёвый, ужасно обрадует всех ваших друзей, в том числе и не самых добрых. «Latebra», — пафос имени компенсировался сложными приблудами, нечто вроде маски, меняющей лицо, от цвета кожи до строения мускулов и костей, и голос. — Более сложный, новые технологии, защита ваших личностей, работа под прикрытием. И третий… Баки, проигнорировав презентацию предыдущих проектов и увлечённо рассматривая третью самую тонкую папку, тянул уголком рта насмешку и вяло подарил её Роджерсу, когда он отогнул пальцем лист с названием. — Гриль, — ухмыльнулся он, скользя взглядом по схематичному изображению их заднего двора, по сметам, по дизайнерским эскизам места для барбекю. Потрясающе. Ещё одна вещь, знаменующая о стабильной хорошей мирной жизни. Хотя куда уж больше, когда казалось, что теперь уже есть всё, в особенности то, чего всегда хотелось в прежнем Бруклине. Комедии по телевизору, увеличивающего картинку с былых девяти дюймов до тридцати, холодильник, в несколько раз преумножающий количество дверок и вмещаемых продуктов, художественные материалы, пугающие редко пользуемым разнообразием, и близкий неуходящий человек. Всего этого было так мало, что ненужность вещей и необходимость живого окружения давили теперь незаслуженным умиротворением. Даже до случайности редко выливающиеся в выяснение отношений разговоры с Баки. Стоило только сказать, что по большому счёту чувства к нему не поменялись не то что за время пребывания в двадцать первом веке, а в принципе за его двенадцать лет. — И никаких откровений у тебя не было что ли? — Баки оторвал голову от простыни и покосился на Стива, придавившего к кровати своей грудью его ноги. Вся кожа от левого уха, шеи, плеча до ямочек на пояснице, казавшаяся неумело наклеенной массой с сиреневатыми и охристыми пятнами, немного зудела от подсыхающего геля, и Роджерс едва обращал на это внимание, отвлечённо поглаживая подушечками пальцев страницы (всё же благосклонно оставленной) книги, описывающие стеклянный шар с пророчеством о Поттере и Волан-де-Морте. Голос Баки был спокойно-заинтересованным, хотя рука, перебирающая постриженные им же волосы Стива, осторожно замерла. — Просто решил, что сексом дружбу не испортить, и мы вот сейчас друзья с привилегиями? Или как? Мельком проведя губами по обнажённому бедру Барнса вверх к тазовой косточке и уперевшись локтями между его ног, Роджерс поднялся и уставился в тёплые серые глаза. Да было скорее всего. В номере гостиницы в Монпелье, когда они смотрели в окно, — считается, наверное. И всё равно тогда только дошло, кáк он всё это время его любил. Откровение ушло в понимание, что с этим человеком можно по-разному: до сложенного флага на гробовой крышке платонически дружить и так же безумно тосковать без него, имея смелость целовать его в губы; что его двойник предоставил ему подсказку, дал выбор даже в отношении Баки. «Влюбился» — так он сказал, но, теперь Стив был уверен, тот Роджерс тоже говорил об откровении, о той любви-эросе, которая на самом деле всё-таки была. И она обнаруживала себя только изредка, в обличающей скользкой ревности под рёбрами, начавшейся даже раньше ричмондовского бара и не оставлявшая всякий раз, когда Нура крутила декольте и короткой официантской юбкой перед Баки; и в болезненном счастье в солнечном сплетении в те моменты, когда он мог улежать на спине, а Баки, распластавшись на нём, щекотно рычал, улыбался и целовался в ключицы и рёбра. Так что точно… — Дело не в «привилегиях». И я не знаю, как это всё охарактеризовать, — движением головы он указал… вокруг. На общую развороченную кровать, на их дом, на всё, что сейчас было здесь. — Но мы ведь всё ещё друзья. Семья, в любом случае, — заметив, как Баки поджал губы, возвращая в обиход ту мелькающую защитой улыбку, Роджерс выдохнул замешательство: — Что? — Не знаю. Как-то обидно, — он пожал левым плечом и усмехнулся, растягивая слова: — С моей стороны мелодрама на сотню лет, а ты просто… пару месяцев тайком в ладонь помечтал. — Я уже жалею, что рассказал об этом, — фыркнул Стив, уронив голову и потеревшись лбом о низ живота. — Но… Не пара месяцев была. Я просто… Знаешь, в шестнадцать пришло осознание, что ты большая часть моей жизни. Это было как на небо ночью посмотреть. Вроде: темнота вокруг, а перед глазами — огромное прекрасное пространство, которое по счастливому стечению обстоятельств устремлено в твою сторону. Хотя тогда я просто подумал: «ого», — он дрогнул уголками губ и утопил правую сторону лица в скользнувшей на неё ладони Баки, не глядя на него продолжил: — И я знал, что есть все эти заморочки с влюблённостью, о которой писали в книгах, о которой мать меня спрашивала, но она абсолютно не ложилась на тебя. Никогда. На Кейт (помнишь, у Джорджа работала), на Пегги больше, и… — чёрт, Стив сам не до конца понимал, даже оглядываясь из этой мирной жизни, что было в его голове, в том огромном углу, отданным в бессрочное пользование Баки. Всегда была железная мораль и понятие о вещах и явлениях, и менялось только отношение к ним, позволяя приспособиться и не сойти с ума, закрывшись в себе, как в банке с консервированной кукурузой. И обычно с места в меняющийся мир всегда пихал Барнс. — Тебя нельзя было любить как их или хотеть как любую женщину, но можно было уберечь, защитить, как ты всегда делал, попытаться спасти от войны, а я не сделал даже этого. — Э-эй, — рука со скулы опустилась на подбородок и требовательно задрала голову, заставляя посмотреть в лицо. Другой Баки Барнс. Его. С их новым мирозданием, посудомоечной машиной, уже наполовину захламлённым гаражом, забытыми на кухне трусами, с целыми днями, пропитывающими спермой и потом все поверхности дома, недостроенной теплицей на заднем дворе, усталостью друг от друга и вечной поддержкой. — Не отбирай у меня право выбора, Роджерс. В том, как всё это обернулось, я виноват не меньше твоего. Баки убеждённо поднял брови — Стив почти поверил. — Но я мог… — Ты спас мне жизнь, — вибраниумная ладонь осторожно легла на изувеченную трапецию, лёгким успокаивающим холодом прошлась по рубцам, и совсем неожиданно Баки широко улыбнулся, по-детски рассыпая мимические морщинки вокруг глаз. — И теперь хочешь меня как любую женщину. Я не прав? Роджерс вернул улыбку и, отложив книгу, взметнул бровь. — Нет, — он поднялся и прополз вперёд, оказавшись над лицом Барнса. — Как симпатичную медсестру на фронте, — опустился поцелуем на насупленный нос. — Как любимую девушку ночью в общей палатке. Слышал от Дернира, что c'était comme un projectile qui a explosé dans mon cœur et mes génitaux. — Отвратительно, — притворно скривился Баки и снова улыбчиво растянул рот, и закусил нижнюю губу, и замер, мелькая глазами по глазам напротив, выискивая в голубой радужке жёлто-зелёные нити. Засмотрелся, залез по костяшки в потемневшие волосы, запутался и потерялся. — Эй. Я с тобой до конца, — полушёпотом и очень правдиво ударило прямо под грудину, потрясённо вбив в кишки сердце и заставив мышцы на лице нервно выплясывать — Барнс дёрнул уголком рта, веком и бровью. И сразу как-то правильно ощутилась и тяжесть тела Стива и вся безоружность перед ним, пока тот не выдохнул насмешливо: — приятель. — Прекрати звать меня приятелем, — отчеканил Баки, ладонями спускаясь к ягодицам, — и при этом потираться об меня своим членом, Роджерс. Он ухмыльнулся, нарочито толкнулся пахом в ногу и припечатался полупоцелуем полуукусом к шее, плотно прижавшись к телу, заскользил ниже, разливая по торсу и конечностям предвкушающую тяжесть и ноющее в мышцах возбуждение. — Друг, — мокро пройдясь языком по ключицам, Стив вцепился в грудь, в пресс, вытравил из-под рёбер колкую щекотку, прокатившуюся до поджавшихся яиц. — Дружище, — звуки движением губ мягко сползли на лобок, дразняще обошли встающий ствол, горячо оборвались под громким прерывистым дыханием на внутренней части бедра, откуда сверкнуло взглядом. — Старина. — Хорошо дружим, — выдавил Барнс, нетерпеливо дёрнув тазом вверх, когда Стив, широко лизнув ладонь, огладил его мошонку и член. — Почаще бы так. Проследовав глазами по профилю Барнса, по пролёгшим морщинам, натянувшейся на скулах коже, по забранным в чёрный густой пучок волосам, по напряжённым плечам и наткнувшись на устремлённый на него вопросительный взгляд, Роджерс осознал, что тоже не знал ответа. Им щедро предлагали вернуться с возможностью уйти в любой момент или вовсе остаться в забытье на своих условиях. У них, у их мира остался враг, вечный меняющийся враг, как заметил бы Баки, и они могли быть полезными — Стив чувствовал, как в голове закипает остывшее чувство вины и жажда действенной справедливости. Но он перекрыл газ, выкрутил на минимум конфорку под котлом собственной готовности жертвовать и грелся теперь от тихого вечного огня Баки. Роджерс вернул взгляд — он был здесь, чтобы без компаса идти за ним. За своим севером. — Проекты уйдут в рассмотрение или в дробилку после вашего решения, — уложив обратно в чемодан все бумаги, кроме последних трёх, и нарочито громко вздохнув, проговорил Ник и поднялся из-за стола. Он уходил, коротко пожав руки и замешкавшись только на пороге. — Канал связи тот же, — Фьюри убедительно поднял брови и поочерёдно оглядел Стива и Джеймса. — До свидания. — Надеюсь, не скорого, — пробормотал Барнс, нашаривая вибраниумными пальцами ручку двери и проскальзывая правой ладонью Роджерсу на талию. — У вас два года на размышление, — донеслось из темноты. Джеймс усмехнулся и закрыл дверь. Дорогие читатели. Сием ознаменую конец этой истории. И искренне хочу поблагодарить дошедших со мной до конца. Большое спасибо тем, кто писал комментарии, ждал продолжения, стучал в публичную бету, да и тем, кто просто читал, оставаясь в статистике просмотров. Обратная связь очень мотивирует и сподвигает к совершенствованию, если несёт в себе конструктивную критику (так что, если у вас есть время и желание, оставьте комментарий). Так же сердечно благодарю своих бет, которые сделали этот фик много лучше и терпели мои (исключительно мои) ошибки. В общем, спасибо всем большое, счастья-здоровья и до встречи! Скоро вернусь и продолжу радеть.