Баллада о Лютике, который больше ни на что не годен

Witcher Oddity

— Я больше ни на что не годен! — хрипло причитает Лютик и громко чихает. — Понимаешь, Геральт, ни на что! Геральт-то понимает, а еще Лютик тоже должен был понимать, что таскаться за ним по холодным землям в одном лишь бархатном голубо-розовом легком (но красивом) костюмчике и иметь за спиной лютню, а не шарф — было плохой идеей. Геральт хмыкает. Он сидит тут не потому, что волнуется за Лютика. Нет, правда. Простуда с осложнениями — это не магическое заклинание или, упаси Боже, проклятье. Полежит, почихает, похнычет — и как новенький. Но Лютик охрип и теперь уверен, что больше никогда не сможет петь. Геральт не собирается его переубеждать. Он сидит тут не чтобы успокаивать раскрасневшегося барда и даже не для того, чтобы составить ему компанию в трудную болезненную минуту. Нет. Просто так вышло, таверна была очень уютной, а Геральту нужно было отдохнуть с дороги. Завтра он уедет, а Лютик как-нибудь сам справится. Мысли Геральта прерывает громкий кашель. На удивление бард кашляет не для привлечения внимания, просто кашляет, раздирая горло, и без умолку что-то несет, что-то про негодность, тяжкую судьбу, историю его жизни и про то, как он начал петь, и что теперь все потеряно. — Помолчи, — равнодушно говорит Геральт, недоумевая, почему Лютик не может понять, что своими причитаниями он делает только хуже. — Как я могу молчать?! — восклицает Лютик, но уже значительно тише. — Поставь себя на мое место. Допустим, ты бы потерял в бою ногу. Теперь ты больше не можешь заниматься своей работой! Или как там у вас все работает… Геральт ничего не отвечает. Не совсем удачный пример, но ведьмак не собирается ругать Лютика. Тем более, бард совсем не в настроении слушать какие-либо обвинения в свой адрес, он же теперь жертва. Охрипшая жертва, которой неймется написать балладу. Прямо сейчас! Нельзя ждать ни минуты! Лежа на постели под зелено-коричневым пледом с узорами, в голову лезут миллионы сюжетов, бесчисленное количество рифм, только вот написать их на бумагу как-то не представляется возможным, потому что встать — да какой там встать? — даже сесть сложно. Помимо рифм отяжелевшая голова еще забита соплями, которым совсем нежелательно попасть в новую балладу. А вот если бы у него были силы — Лютик уверен –он написал бы самую великую песнь во всем королевстве, нет, на всей Земле! Да! Точно так. — Ты пробовал себя в чем-то кроме охоты? Ха-ха, ладно, извини, нет, правда, я не настроен на философский разговор, просто так спросил, честное слово! Я думал, что ты бы мог… Нет я не прошу тебя об одолжении! Я прошу по-дружески! Только не говори, что мы не друзья, ладно? Это ранит мои чувства, так вот… — монолог прерывается еще одним чихом. — Что «вот»? — спрашивает Геральт и из жалости дает Лютику еще один платок — белый с незабудками или какими-то другими голубыми цветами. — Ну, понимаешь, сроки у меня поджимают, все такое, — мямлит Лютик, отворачиваясь от Геральта. — И, в общем… Ведьмак знает, что никаких сроков у Лютика, естественно, нет, и поджимать они не могут, но молчит. Не сможет сказать — так не сможет, не его это дело, тем более просьбы Лютика всегда несколько проблематичны, а порой и вовсе невыполнимы. Бард очень мечтателен и периодически забывает, что Геральт все-таки не джин, и уж точно не волшебник (Геральт не собирается переубеждать Лютика в этом), а ведьмак. Так что, если в данную минуту Лютик таки не выдавит из себя очередные жалобные упрашивания — может, оно и к лучшему. Мало ли чего ему захочется, у него уже бред начался из-за насморка. — Геральт, если я сейчас напишу по-быстрому песенку, ты ее споешь? Пожалуйста! — Лютик делает секундную паузу, пытаясь угадать, что думает ведьмак, но его каменное лицо ни о чем не говорит. — Правда! Если я сейчас не напишу и не спою — а спеть-то я не смогу, — то умру! Честное слово! Я чувствую. Как влюбленный понимает, когда умрет, так и я! Я, правда, не влюбленный, не уверен. Может, и влюбленный. — Лютик еще раз с сомнением смотрит на Геральта. — Но я вообще-то не об этом. Ну, споешь? Я бьюсь об заклад, что у тебя прекрасный голос. Вы все рассуждаете, кем бы ты был, если бы не стал ведьмаком, так я тебе отвечаю — ты бы был певцом и поэтом. Лютик совершенно не уверен в том, что только что сказал. Точнее, он просто наболтал какой-то чепухи, которую ведьмак должен через пару часов забыть. Ну, бард очень надеется, что забудет. Задеть за живое или хотя бы попытаться — единственное, что пришло в мутное сознание Лютика, и он уже приготавливается к тому, что ведьмак встанет, уйдет и оставит ему лишь напряженное молчание, или (черт, только не это) станет его ругать, но Геральт только изумленно поднимает брови и ухмыляется. Бард мысленно смахивает пот со лба. Ведьмак хмыкает, и бард считывает это за согласие. — Ну, я тут написал уже немножко, — Лютик достает из-за спины помятый листок и перо. Геральт с изумлением смотрит на него, размышляя, каким образом бард провернул этот странный трюк, и когда он все это успел. — Вот, читай. Геральт послушно читает первые четыре строчки. Он не видит в песнях чего-то интересного, но людям нравится, а главное, Лютику нравится, значит, в них есть какая-то ценность, пусть и не совсем понятная.

Ведьмака народ зовет, Ведьмака народ зовет, Кинжал в руки, Он чудовищ всех убьет

— бубнит Геральт, читая с листа вслух. Бард хрипло охает, и если бы не был болен, закричал бы от отчаяния. — Больше чувства, Геральт! Надо петь, а не проговаривать по слогам! Давай еще раз. Геральт читает еще раз, а Лютик качает головой, но понимает, что большего все равно от ведьмака не добьется, тем более ему и так невозможно повезло, что Геральт все еще сидит с ним, а не убивает очередную кикимору. Да еще и поет. Пытается петь.

Ведьмака народ зовет, И кричат ему: «Вперед!» «Меч схватите, да прибудет с вами Бог!»

— Люди никогда так не говорили, — Геральт сверлит взглядом Лютика. — Никогда. Бард вжимается спиной в кровать и пищит: — Прости, это все для рифмы. Если хочешь, вставь что-нибудь свое! Все-таки ты поешь, да и песня не закончена, так что я, э-э-э, буду рад полету твоей фантазии, Геральт!

Кровь по полю снова разлилась, пшеница вновь красна, И крестьянин очень жалобно вздохнет, Он меня боится и не подойдет

— О, это… — Лютик совсем не ожидал, что Геральт начнет импровизировать. — Это…мило. У тебя, ха-ха, здорово получается! Талант! Он продолжал бренчать на лютне один и тот же мотив, ожидая, пока ведьмак снова что-нибудь выдаст. Геральт откладывает листок, где кроме двух первых четверостиший и наброска третьего ничего не было, и напрягается. Лютик выжидающе смотрит на него, боится чихнуть. Да какой там чихнуть, он вздохнуть опасается.

Надо мной ночные небеса, а подо мной земля И иду я очень странно, как сказать…

Геральт останавливается, придумывая следующую строчку. Лютик тоже останавливается, держа пальцы на грифе, но когда ведьмак поднимает на него глаза и всем своим свирепым видом показывает, что не нужно было прекращать, Лютик вжимается в кровать еще сильнее и продолжает играть.

И иду я очень странно, как сказать… Кто успел на небе звезды поменять?

Лютик одобрительно кивает головой, стараясь не смотреть на Геральта, вдруг мысль собьет. Песни о жизни — это вам не шутки. Честно сказать, Лютик такие не любил, они всегда слишком грустные, потому что у кого в наше-то время хорошая и веселая жизнь? Трагические песни о любви совсем другие. Любовь это всего лишь часть жизни, притом в жизни барда — очень короткая часть. Помурлыкать под лютню о том, как кто-то тебя обожал или, наоборот, ты безответно был в кого-то влюблен — легко. Лютик этого не признавал, считая, что мастерство барда — штука сложная, да и вообще не каждый так сможет, но глубоко в душе он, конечно, понимал, что все эти песни сочиняются лишь для того, чтобы под них либо плакали красавицы, склонив голову у окна, либо, чтобы их горланили пьяные мужланы в тавернах. И только одна из, ну, например, пятидесяти правда выражала то, что чувствовал Лютик. Но, повторимся, все это глубоко в душе. Лютик просто был счастлив быть бардом.

И вот, я словно звезда в небе По полю иду Пшеница вся в крови И рот в ухмылке я скривил

Лютик шмыгает носом и играет активнее, приподнимаясь и принимая более-менее сидячее положение. Пока Геральт задумчиво смотрит в окно, где не видно ни зги, Лютик бренчит проигрыш изо всех своих бардовских сил. Он живо представляет себе картину, которую описывал ведьмак. Наверное, ее сейчас он и видит за окном. Просто у Лютика не такие хорошие глаза, чтобы заметить всех малюток-звезд, пепельных облаков и капли воды на редкой серо-зеленой траве. Но Геральт-то видит, хотя, может, и не хочет видеть, однако его никто не спрашивал. Геральт выставляет руку, Лютик перестает играть, считая это за знак. Ведьмак вздыхает и бубнит: — Играй то, что раньше было. Мне просто нужно упомянуть кое-что еще. Естественно ведьмак не знает, что такое куплет и припев, но Лютик был бы глупцом, если бы стал сейчас разъяснять все ведьмаку. А бард не глупец, поэтому тихо хрипит: — Да, конечно, секундочку. Слышится скрип струн, бард находит нужный аккорд и…

Я прошел пятнадцать тысяч миль, спокоен, как всегда, И я знаю, что Плотва не подведет, Барду передайте, что я еще жив

— Он знает! — пищит Лютик, не прекращая играть. Ему очень захотелось вставить свою лепту в текст. Геральт даже не обернулся на него, поэтому бард тут же затихает, перебирая пальцами по струнам.

Ведьмака народ зовет, Он не спешит, ведь он помрет Ведьмак, слышишь ли меня? Ведьмак, слышишь ли меня? Ведьмак, слы…

Геральт прерывается на полуслове, щурится, будто от яркого света, молчит несколько секунд. Лютик, не ожидавший такого интересного и драматического развития событий, тоже останавливается, пристально глядя на Геральта. Ведьмак поднимает седую голову на барда, смотрит на него, потом опускает веки и почти улыбается. За окном начинает светать, звезды постепенно уходят, и только самые большие и самые белые все еще можно увидеть на небесах. — Как назовем? — спрашивает Лютик после долгого (для него) молчания, тоже улыбаясь все шире и шире. — Не знаю. — О, ну, это почти полностью твой текст, так что и название тоже должно быть твое. Соответствующее. Драматичное. Темное. Или может быть кровавое. А, может, наоборот — пшеничное и вселяющее надежду? Что тебе больше нравится? Геральт делает свое фирменное «Хмм» и поправляет прядь серых волос. — Я назову ее… — Лютик широко раскрывает глаза от напряжения, чуть ли не трясется, обнимая лютню. — «Баллада о Лютике, который больше ни на что не годен». Так ты говорил несколько минут назад, да? В любом случае, песня не про меня. Бард хочет что-то выкрикнуть, но ему ничего не приходит на ум, поэтому он открывает и закрывает рот как рыба и размахивает руками, лютня почти бесшумно падает на пол. Геральт усмехается, поднимает ее и отдает Лютику. Лютик сначала обижается, поставив руки в боки, и не принимает инструмент, но он прекрасно понимает, что с ведьмаком такие шутки плохи, поэтому, не без неприязни, берет лютню назад. — Я очень оскорблен! Геральт молчит. — До глубины, — Лютик оглушительно чихает, задыхаясь, кашляет. — До глубины души! Ведьмак по-дружески хлопает его по спине и дает платок. За окном рассвет. Солнца из окна не видно, но зато видно почти прозрачную луну, бледнеющую на небосклоне. Серые деревья тихо качаются с дуновением ветерка, все еще спят, тихо вздыхают на своих постелях, смотрят тревожные сны, и только из окна, в которое не видно солнце, доносится приятное уху бренчание. Звезды уже почти померкли и появятся только на следующую ночь, но, конечно, не в таком количестве. Несмотря на это двое мужчин горланят странную песню о них самих. А утро-то только наступило, как им не стыдно? Всех перебудят. Один голос очень хриплый и периодически его становится совсем не слышно, но ясно, что этот умеет петь, и даже когда болеет старается изо всех сил, потому что песни — единственное, что у него есть. Второй — низкий и совсем не певучий, как бы ни старался, все равно у него хорошо не получится, но это, в общем-то, не самое главное. Ведь поет он не для красоты, а для чего-то другого, более одухотворенного. Кто знает? Ремесло и кровавая пшеница — все, что у него осталось.

Ведьмак, слышишь ли меня? Ведьмак, слышишь ли меня? Ведьмак, слы…

Но еще они есть друг у друга, по крайней мере, в это серое утро, наполненное росой и исчезающими звездами. Может, этого и достаточно? Оба голоса срываются на крик: хриплый душераздирающе кашляет, более грубый — успокаивает его, слышится что-то заботливое, предлагающее лечь назад в постель и выпить горячего эля, но оба не могут удержаться, смеются и допевают до конца:

И вот, я словно месяц в небе По полю иду Пшеница вся в крови, И рот в ухмылке я скривил