Возвышается крест 79

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Исторические личности, Декабристы, Союз спасения, Династия Романовых (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Николай I/Сергей Трубецкой
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Аристократия Мятежи / Восстания Неозвученные чувства ООС Расставание Российская империя

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Разбитое сердце, как и лед Невы, пораженный сотнями пушечных выстрелов, уже ничем не склеить.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Трилогия "Я в вашей власти"

1. "Август 1817" https://ficbook.net/readfic/8963732
2. "Возвышается крест" https://ficbook.net/readfic/8955833
3. "Я в вашей власти" https://ficbook.net/readfic/8969605

+ Бонус
"Без императора" https://ficbook.net/readfic/9076561
10 января 2020, 02:53
Князь Трубецкой не желал действовать силой. Это он понимал столь же отчетливо, сколь ярко сейчас боевые пистолеты на площади отражали лучи восходящего солнца. Вести мирные переговоры князю не доверили - теперь это стремление казалось жалкой попыткой то ли изменить Россию мирно, то ли не попрать собственную честь, но бороться от лица народа, не пролив крови, было задачей непомерной, и чем отчетливее Сергей Петрович это понимал, тем бледнее становилась улыбка на его позеленевшем лице. С утра Сергей верил, что они обязательно победят. Собственный военный опыт и решительность юнцов, посмевших повести за собой сотни солдат, внушали надежду. Поэтому князь Трубецкой явился на площадь - дожидаться, пока остальные полка, в обход воли Сената, присягнут на верность Константину Палычу. Но вместо образа флага Виктории в голове Трубецкого повторялись слова «Вы трус, князь!», брошенные отставным подпоручиком Рылеевым. Они звучали как мантра, как стихи, что Рылеев так любил декламировать на последних собраниях - полные отчаяния и тоски за тягости стремлений литератора, о которых князю Трубецкому не удавалось догадаться. Должно быть, он и правда оказался трусом, поэтому стоял сейчас не с боевыми товарищами, а прятался слегка в отдалении, пытаясь выглядеть в толпе незаметным. Начищенный камзол и блестящие на солнце погоны, разумеется, выдавали его с головой, но никто не смел приблизиться к князю ближе, чем на полшага, словно он был прокаженным в окружении простого народа. Собственных целей Трубецкой не осознавал, как и желаний Рылеева, но если литератор был сторонником революции до мозга костей, князь Трубецкой не понимал, что его привлекало сильнее - служить на благо родины или добиваться перемен, чарующих своей неизвестностью. Его Величество не прислушался к просьбам князя на мирный разговор - он всегда отличался излишней дерзостью, за что Трубецкой не желал углядеть в нем Императора. Тот говорил с ним холодно, не отворачивая взгляда в сторону и смотря в лицо напротив ровно столько, как того требовали правила приличия. Толпа вокруг бесновалась, не желая признавать Николая Палыча Самодержцем, не желал того и князь Трубецкой, но своих причин он не посмел бы озвучить даже под страхом повешенья на фонарях, как расправились с пропащими аристократами во Франции. Стоять в отдалении, не зная, что предпринять, было непросто - солдатские полки и собственные товарищи виднелись как на ладони. Поверни голову, и наткнёшься на внимательный взгляд Петра Григорьича (Каховского, прим.) и презрительный - Рылеева, который с прошедших минут признал вдруг в князе Трубецком предателя их благородных мотивов. Сгорбленную некрасивую фигуру Оболенского, назначенного диктатором вместо него самого, хотелось избегать, но не смотреть в сторону юного князя не получалось - не занятый сопереживанием за товарищей и осмотром площади в поисках подкрепления, взгляд Трубецкого то и дело устремлялся вперёд - немного левее, вдоль правого фланга, повернутого корпусом вперёд, и почти до самых ворот. Робость, которая отчаянно боролась во взгляде Его Величества с твёрдым решением, слепила Трубецкого сильнее лучей, находивших отражение в солдатском оружии, из-за чего казалось, что фигура Николая Палыча, провозглашённого нынче Императором, подсвечивалась свыше. Смотреть в его сторону получалось больно - то ли от извечного молчания, то ли бессвязных попыток дождаться переговоров. Его Величество не желал идти на уступки, а князь Трубецкой, несмотря на свою неуверенность, никогда не любил отступать. Шаг вперёд получился сам собой, когда рука потянулась за пазуху. Пробежавшись пальцами по дереву пистолета, князь Трубецкой одернул руку и поправил мундир, стряхивая оцепенение с собственных конечностей. Шум и гам на площади не мешали ему отчетливо слышать каждый свой шаг, сделанный в сторону Императора на белом коне, но снова прикасаться к оружию он не спешил. Николай Палыч был один, застывший на площади, словно каменное изваяние, один выстрел - и Россия навсегда свободна, так почему же он медлил? Сказанные в «Русской правде» слова почему-то казались смешными при взгляде на Николая Палыча, а попытки лишить его жизни - возможностью сойти с ума самому. Поэтому Трубецкой остановился, бросившись вперёд вместе с лейб-гвардией, окружившей Его Величество. Впереди вёл Каховский - ему было поручено убийство Императора, и первое, что князь Трубецкой осознал с невозможной четкостью - он будет биться с ним до последнего, не допустив ужасной участи. Николай Палыч был напуган - это замечалось по напряжению в его скулах и слегка приподнятых бровях, но ни в едином движении или слове, за что Трубецкой отчаянно боролся с мыслями, что Император был выбран достойный. Момент, когда полк устремился дальше по площади, он пропустил. Николай Палыч был оглушён предательством и кое-как избежал погибели, но продолжал с поднятой ввысь головой наблюдать за солдатами. В сторону Трубецкого он смотреть не желал, бросив едва слышно в самую спину: - Каково это - быть изменником? - взгляд Его Милости - называть Императора Николаем Палычем князь Трубецкой запретил себе уже давно - был пустым и лишённым эмоций. - Они ждут, что я выстрелю в Вас. - Сергей заставлял себя поднять глаза, но произнесённые им самим слова сейчас казались ужасной ложью. Разговаривать с Императором оказалось немного легче, чем с князем Николаем Палычем, правда тот был для него человеком чужим и незнакомым, а потому не должен был вызывать чувств, отличных от тех, что описывал Пестель в их «Русской правде». Вдалеке слышался галоп лошадей и бесчисленные выстрелы - надежды князя на то, что вопрос решится мирным путём, таяли быстро, как Невский лёд к апрелю. - Но вы не пожелали со мной даже говорить. - Я уже представлял, как паду от твоей руки, Сергей. Вряд ли Бог уготовил для меня такую милость. Трубецкой прошёл мимо молча. Пётр Каховский, которому доверили роль цареубийцы, был человеком одиноким и лишённым всяких привязанностей. И хоть он передумал вершить правосудие в последний момент, никто не посмел бросить ему в лицо обвинения в трусости. Этой чести из уст литератора Рылеева был удостоен только князь. Возможно, Его Величеству удастся уцелеть из схватки живым, но он, Сергей Петрович, будет до последнего уверен, что сумел остаться верным. - Площадь уже окружена, - словно напоследок произнёс Его Величество, и Трубецкому вдруг вновь захотелось назвать его Николаем. Сердце Сергея Петровича давно не билось столь же отчётливо, как несколько минут назад от брошенного в его сторону «Сергей» с такой знакомой хрипотцой, и чем-то похожим на нежность, так умело спрятанным за резкостью. - Уходи, если не хочешь, чтобы уготованный тебе снаряд угодил в свою цель. И Сергей Петрович пошёл. Не поднимая глаз от земли, силой прибавляя шаг, едва возле самой спины прозвучал первый выстрел. Крики, что поднимались по площади, казалось, звучали только в его голове. Та словно стала местом битвы, на деле оказавшись бесполезной деталью, не сгодившейся даже на благо народа. Спрятаться за первой же стеной Трубецкому казалось не так постыдно, как погубить в себе надежду, разбуженную всего парой слов; приходилось кусать собственные пальцы, не обращая внимания на кровавые капли, но не вырвать из себя ни единого звука. Когда людские крики, подгоняемые рыком Оболенского, снова достигли ушей Трубецкого, он ощущал, как сердце обливалось кровью. За правое дело, которое он, теперь уже точно, предал юношескими надеждами, за брошенный на произвол судьбы народ и слово «Конституция», вошедшее в историю как нечто, чему уже не случиться. Он променял все, на что ставили его товарищи, все, за что боролся их Союз Спасения, за один только взгляд и губы, снова зовущие по имени. Он должен сейчас быть вместе с Каховским и Рылеевым на площади, вести за собой солдат вместо юнца Оболенского и отдавать приказы, как настоящий диктатор - стоять на месте до конца, восхвалять Константина Палыча и решительно прожигаться вперёд в своих идеалах, не боясь оказаться на виселице. Теперь место Трубецкого было за дрогнувшей стеной, едва не дрожавшей от пушечных ударов, и видеть смерти тех, кого должен был вести за собой, он больше был не достоин.

***

- Зачем ты это затеял? - вот так, с порога и без приветствия. На этот раз Трубецкой глядел в глаза Николая Палыча уверенно, словно не его отпустили из-под стражи только на допрос Императора. Всего на несколько минут, бросив напоследок, что изменник сумел получить переговоров, но больше провожая его спину глухими насмешками. Николай Палыч сидел в пустой комнате, окружённый только портретом отца и деревянным столом с нарядными ножками. На этот раз он смотрел слегка в сторону, только побелевшие костяшки пальцев на руке, лежавшей поверх желтых бумаг, выдавали его нервозность. - Я был готов воевать с Вашим братом. Он не желал послушать народ, но Боги не даровали нам милости расправиться с ним ради правых целей. Ваш брат сам погубил себя, но ещё большее преступление он совершил, назначив Вас своим преемником. Николай Палыч вскочил с места, тут же подавая знак рукой гвардейцу, мол все в порядке, прося выйти вон, и подскочил к Трубецкому почти вплотную. - Ты понимаешь, что уже за эти слова я могу казнить тебя на виселице? Почему-то от слов Николая Палыча хотелось смеяться. Трубецкой широко улыбнулся и вспотевшими пальцами оттянул непослушную прядь под низ кое-как натянутого кивера. - Так ведь она для меня давно заготовлена, не лично ли Вами? Трубецкой на секунду замер, поражённый не столько собственной дерзостью, сколько схожим поведением с собой десятилетней давности. Он был тогда юным настолько, что о понятиях чести понимал только по рассказам товарищей, но уже участвовал в боях, не боясь умереть за благо Отечества. Тогда жизнь казалась ему справедливой, как рука Николая Палыча, по утрам уверенно лежавшая на его неодетом плече. Тот юноша безвозвратно исчез, оставляя после себя изменника императорской власти, но выступить против Николая Палыча он по-прежнему не умел. Тот его не ударил за дерзкие слова, не просил гвардейца вывести изменника вон из залы или дать ему порцию розгами - только смотрел разгневанно, без намёка на сожаление, и сжимал в кулаки побелевшие пальцы. - Оставьте эти юношеские глупости, князь Трубецкой. Они не красят такого человека, как вы. - Только глупец посмел бы назвать Самодержца юношеской глупостью, Ваша Милость. Я к таким себя не отношу. Николай Палыч отступил назад устало. Он словно постарел на десять лет на этой площади, но не спешил отказываться от данных брату обещаний. Как потомку великой династии, ему было бы уготовано стать великим Императором, не будь он младшим братом. Трубецкой с горечью осознавал, что Николай Палыч перестал быть «его» с тех самых пор, как ознакомился с планами Государя передать ему престол. - Будь на твоём месте другой, он бы уже висел с окровавленной шеей. - Будь на моем месте другой, он бы висел с боевыми товарищами, а не пытался спасти Вашу Милость. - Вы пытаетесь оправдаться, князь? - Николай Палыч вспылил. - Ваше имя перестало быть честным с тех пор, как Вы вписали его в ряды заговорщиков и назвались диктатором. - Я никогда не отрицал своей причастности, но неужто это помешало Вам выслушать меня в последний раз? - Ваша нерешительность, Сергей Петрович, сыграла на руку не только вам. Я знал, что люди пойдут за вами - Ваши речи сладки, и когда-то я сам поддавался на них, но то время прошло. Я смел надеяться, что отказом в переговорах заставлю вас одуматься, что вы, не достигнув своей цели, перестанете выступать. Я ошибался. - Манифест, написанный Вашим братом, так и не был признан. Не кажется ли Вашей милости, что лучше поступить по закону? Союзу Спасения не победить, но от войны народ сможет уберечь только приход вашего брата Константина. - Заговорщиков скоро повесят, - уверенно заявил Николай Палыч. - Другим будет не повадно. Я слышал, Вы не желаете присоединиться к товарищам на плахе, так почему Вы смеете говорить со мной столь дерзко? - Мне показалось, что... - Трубецкой на секунду замешкался. Ему хотелось не говорить - сделать несколько шагов вперёд, опуститься на колени и уткнуться головой в начищенный камзол, вымаливая прощения с французским акцентом. Вместо этого он смотрел в холодные глаза решительно, не предпринимая шагов сдвинуться с места и до сих пор не понимая, что же в этом сражении было важнее. - И снова попрошу Вас оставить юношеские забавы в прошлом, Сергей Петрович. Они ни к чему, если Вы хотите дожить последние годы мирно. Я приглашу Вас, когда Вы будете готовы избавиться от завлекательных речей и сможете предоставить мне только то, что я требую. Он взмахом руки приказал гвардейцам вывести Трубецкого вон. - Я смею задать вопрос, Ваша Милость. - Трубецкой извернулся на месте, но головы к Николаю Палычу так и не повернул. Он не стал дожидаться холодного кивка, брошенного в его сторону, и совсем тихо продолжил: - Правда ли, что Константин Палыч не сам отрёкся от престола? Поговаривают, будто он лишил себя права власти из-за любви. - Я бы не отказался от престола из-за Вас, Сергей Петрович. Трубецкой сухо ответил пожатыми плечами, и недосказанное «больше нет» так и осталось висеть в воздухе. Он гордо выпрямил спину, выходя из залы как подобает офицеру. - Я хотел бы решить все мирно, но мне бы не простили этой вольности. Я не мог полагать, что после моего отказа говорить они выберут нового диктатора. Хоть кому-то удалось отыскать тебе замену. В мрачных коридорах Зимнего дворца сердце князя Трубецкого пропустило только один решительный удар, снова возвращаясь к ровному стучанию. Разбитое сердце, как и лёд Невы, тронутый пушечными ядрами, уже нельзя было склеить.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.