На пораженье

Достав из колчана одну из своих стрел, бог целится в симпатичную черноволосую девушку, которая мило воркует со своим другом, и отпускает тетиву лука. Выпущенная стрела, миновав десяток других людей, попадает девушке точно в сердце. Она чуть вздрагивает, ощутив, как оно забилось быстрее, и переводит взгляд на друга. На её губах расцветает прекрасная улыбка. Бог Любви Арсениос тоже улыбается и в следующую секунду выстреливает в сердце юноши. Тот также вздрагивает, прикладывает руку к груди, словно прислушиваясь к ритму сердцебиения, и вдруг по-новому смотрит на девушку. Арсениос убирает лук за спину, поправляет колчан со стрелами и лениво потягивается. Он разваливается на мягком облаке на животе и подпирает голову руками. Бог приглядывается и снова острым взглядом отыскивает двоих только что влюблённых. Это — его любимая часть. Наблюдать за тем, как люди, покорённые стрелами бога Любви, влюбляются друг в друга, Арсениосу нравится больше всего. Девушки и парни сразу преображаются, становятся лучше, начинают друг другу улыбаться и видеть истинную красоту. Арсениос считает, что люди становятся красивыми, когда улыбаются. Бог ещё недолго любуется своими детьми, которые только что впервые испытали сладость любовного томления в груди, и начинает поиск следующей парочки. Сегодня Греция отмечает праздник плодородия, и на главной площади Афин собралось столько молодёжи, что Арсениос с лёгкостью выхватывает своим зорким взглядом тех, кому пора влюбиться. Следующие претенденты находятся в тени дерева чуть поодаль площади. От высокого парня и его девушки исходят волны настолько сильной симпатии друг к другу, что они достают даже до Арсениоса. Он чувствует их обоих. Девушка носит прекрасное имя Эйрена, очевидно, в честь богини плодородия и мирной жизни Эйрены. В своём друге она особо ценит его звонкий смех и хорошее чувство юмора. Эйрена верит, что может положиться на него в любом деле, и он её ни за что не подведёт. Она знает: с ним — не страшно, с ним — как за каменной стеной. Парня зовут Антонис. Бог Любви чувствует, что Антонис уже почти что влюблён в свою подругу. Смотрит он на неё с обожанием, слушает внимательно и взгляда отвести не может от её ярких глаз. Арсениос блаженно улыбается, пропуская их сильные чувства сквозь себя. Когда же он снова достаёт лук и прицеливается в грудь Антониса, он вдруг чувствует, что его собственное сердце волнительно дрогнуло. Антонис ему нравится. У этого юноши пухлые губы, чем-то напоминающие богу наконечники его собственных стрел, выполненных в форме сердец. И улыбка у него правда красивая, не удивительно, что Эйрена могла бы с лёгкостью влюбиться в него, выпусти Арсениос стрелу в её сердце. А глаза у Антониса — зелёные-зелёные, точно, как свежая трава на лугу. Волосы его — как пшеничное поле. Солнечные лучи словно путаются в прядях, превращая их в позолоченные колосья. Арсениос так бы и хотел провести по ним ладонью, пальцами зарыться в золото и вдохнуть запах сухой зрелой пшеницы. Арсениос находит этого юношу слишком красивым, чтобы отдать в руки простой смертной так легко. Антонис достоин любви не земной, а божественной. Достоин того, чтобы вкусить любовь бога Любви. Арсениос опускает свой лук, но продолжает наблюдать за ними. Парочка расстаётся довольно скоро — Эйрена целует друга в щёку, и он целует её в ответ. Арсениос провожает Антониса мечтательной улыбкой. Весь оставшийся день Арсениос чувствует наплывы жгучего желания, когда вспоминает о губах Антониса. Желание охватывает его всего — от пальцев ног до макушки и пёрышек на кончиках крыльев. Он вынужден прицеливаться в своих земных детей с особой тщательностью, дабы его фантазии, бередившие голову, не помешали ему выпустить стрелу точно в цель. Он раз за разом прикрывает глаза, рисуя в воображении, как и в каких позах он будет любить избранного юношу. Арсениосу нравится быть собой, ведь он, в отличие от других богов, может себе позволить заниматься любовью со смертными. Он же бог Любви, ему можно заниматься ею столько, сколько ему будет угодно. А Арсениос до любви безумно жадный. Поздним вечером, уже изведя себя жаркими фантазиями, он прилетает к дому Антониса и ступает на грешную землю босыми ногами. Разглаживает складки на своей белоснежной тунике, поправляет золотой венец, объятый ворохом угольных волос, и направляется к входной двери. Антонис, облачившись в свободный хитон, уже собирается отойти ко сну, когда замечает, что его двор вдруг озаряется мягким светом, и он же заливает жилище через маленькие окошки так, словно уже встало солнце. Он раскрывает дверь, и на пороге чуть ли не нос к носу сталкивается с нежданным гостем. — Приветствую тебя, Антонис, — торжественно говорит тот, смотря на юношу важно. — Тебе выпала величайшая честь быть любовником бога Любви этой ночью. Антонис глазам и ушам своим поверить не может. Мужчина перед ним красив, с белыми крыльями за спиной да в одеянии коротком подпоясанном. Антонис хмурится и всё же чуть недоверчиво спрашивает: — Ты бог Любви? Эрот? Арсениос едва заметно кривится, — не любит, когда его так называют — и, поведя бровью, отвечает: — Именно так. Только зовут меня на самом деле Арсениос. Антонис снова хмурится, чешет затылок и смотрит на бога всё ещё немного недоумённо. В его голову мысли лезут любые, но только не о том, зачем бог Любви пришёл к нему. — Мне казалось, ты выглядишь, как ребёнок, — произносит Антонис задумчиво. Божество улыбается хитро и, приблизившись да на носочки чуть встав, в самые губы человеку выдыхает: — Когда-то я им и был, милый. Антонис задерживает дыхание, взгляда от его манящих голубых глаз оторвать не может. Мог ли он хоть мысль допустить, что подобное когда-то произойдёт с ним? Что божество спустится с Олимпа к порогу его скромного дома? Бог Любви утягивает юношу в поцелуй, мягко зарывшись пальцами в его волосы, как ему и хотелось. Антонис чуть мешкает, но губы бога вдруг оказываются такими сладкими и тёплыми, что он не находит в себе сил хоть как-то противостоять. Не смог бы, даже если бы захотел — никто не смеет отказываться от такого дара. Любовь бога — священна. Быть любовником бога почётно, но Антонису страшно до дрожи в коленях. Сможет ли его бренное тело снести любовные порывы самого бога Любви? О его жгучей страсти ходят легенды — Антонис слышал истории о том, как божество одним только взглядом может околдовать любого человека на земле. Антонис уже околдован или ещё нет? Вероятно, околдован, иначе почему тогда он сжимает ладонями бока Арсениоса, целует его в ответ так пылко и не хочет, чтобы это прекращалось? Арсениос отстраняется, и Антонис с сожалением отпускает его от своих губ и из своих рук. Бог взирает на него величаво, несмотря даже на то, что сам он пониже юноши. Антонис смиренно преклоняет колено перед богом, целует поданную руку и глаза вниз опускает — не смеет более так откровенно любоваться неземной красотой бога. Оказавшись внутри небольшого домика Антониса, Арсениос осматривается. Ложе у человека небольшое, узкое. Неудобное. Не для занятий любовью с богом. Он фыркает и нап­равля­ет­ся об­ратно к вы­ходу из до­ма, за ру­ку ведя смер­тно­го следом. Антонис хмурит брови и только открывает рот, чтобы спросить, почему они уходят, как бог, подхватив человека на руки, расправляет крылья и взмывает ввысь. Антонис от неожиданности крепче цепляется за бога, чтобы не упасть ненароком. — Куда же мы? — спрашивает он через время, глядя вниз. — В храм, — отвечает Арсениос, неотрывно смотря только вперёд и легко пролетая над домами и деревьями, — разместимся на моём алтаре. — Жертвенном? — уточняет Антонис, взгляд переведя на бога. — Да, — невозмутимо отвечает тот, но уже через пару секунд его губ касается мягкая улыбка. Антонис только вздыхает. Когда Арсениос влетает в распахнутые двери храма и опускает юношу на мраморный пол у своего алтаря, устланного шелками и мягкими подушками, и первым опускается на ложе, Антонис предупреждает: — Только я прежде ни разу не был с мужчиной. — Я знаю, — отвечает божество, чуть улыбнувшись, — ты и с женщиной пока не был ни разу. Тем ты ещё слаще, мой милый ангел. Антонис краснеет да так и замирает подле жертвенного алтаря, раскрыв рот в возмущённом вздохе. — Иди же сюда, — зовёт божество, протянув ему руку. Антонис подходит без колебаний, демонстрируя свою уверенность и силу. То, что у него ещё никого не было, не значит, что он понятия не имеет, что делать. Его сразу тянут вниз, ближе к себе, жадными губами прижимаются к его губам да руками шарят по всему телу, растворяя все мысли в небытие. Кожа бога неимоверная на вкус, и Антонис всё целует и целует его шею, лижет её широкими мазками и дышит горячо. Что уж говорить о губах Арсениоса, пьянящих, как вино, — Антонис ими никак не может напиться. Божество под ним лежит, распластавшись, и голова его чуть кругом идёт от обрушившейся на него ласки. Он жадно хватает ртом воздух, прикрыв глаза, и ближе к себе прижимает голову юноши, зарывшись пальцами в его волосы. Поцелуи Антониса вдруг оказываются слишком горячительными для парня, что ещё ни разу в жизни не ведывал страстной любви. Они посылают по телу бога волны удовольствия, и он неосознанно выгибается, стараясь пахом вжаться в пах человека. Антонис к нему сам ближе притирается и снова набрасывается с поцелуями на сладкие губы. Арсениос глухо стонет, ловя его мокрый язык губами и чуть посасывая. Антонис мычит, позволяя ему это, но всё же скоро язык высвобождает и проникает им в горячий рот. Бог снова закрывает глаза, водит руками по спине юноши, гладит его шею и прерывисто вздыхает, пока тот зацеловывает всё его лицо, прижимается губами к кадыку, ведёт языком по линии челюсти и оставляет несколько поцелуев за ухом. Божество стонет, его сердце бьётся быстро-быстро, и всё тело становится будто охвачено огнём. Объятия Антониса жаркие, а руки сжимают тело бога так уверенно, так правильно, что Арсениос чувствует, как что-то в нём слабнет. Когда он распахивает глаза и смотрит ими в глаза юноши, охваченного страстью, понимает вдруг, что сегодня его тело требует любви иной, не той, к которой он привык. Он нежно гладит Антониса по затылку, притягивает для очередного поцелуя в губы, а после в них же горячо произносит: — Хочу, чтобы ты разделся. Антонис быстро кивает и поднимается, чтобы скинуть с себя хитон. Бог в это время садится на алтаре, развязывает поясок на тунике и роняет его на пол, а после стягивает тунику, оголяя своё красивое тело. Венец цепляется за тунику, когда он снимает её через голову, и путается в упавшей на мрамор белоснежной ткани. Антонис на бога смотрит восхищённо, жадно, и Арсениос самодовольно улыбается — он знает, что хорош собою. Бог, прежде чем Антонис успеет снова к нему наклониться, встаёт и легонько подталкивает чуть недоумённого парня в плечо, чтобы тот лёг первым на этот раз. Просто когда Арсениос лежит на спине, его крыльям неудобно, а теперь будет хорошо. Однако вслух он этого не произносит. Антонис на ложе укладывается и с готовностью раздвигает ноги. Богу Любви отдаться, к которому испытываешь такое жгучее желание, не страшно, наоборот даже — желанно. Но, вопреки его ожиданиям, Арсениос садится на его бёдра и ягодицами потирается о твёрдый член. Антонис удивляется, но ничего не говорит — смеет ли он перечить богу? Он тянет Арсениоса к себе за затылок, целует глубоко, даже отстраниться не даёт. Хотя Арсениос и не пытается. Член юноши скользит между его ягодиц, и это так волнительно, так горячо, что у божества внутри всё сводит от предвкушения уже такого скорого удовольствия, и он снова стонет, гладит юношу по груди и животу. Он заводит руку назад и обхватывает член Антониса, чтобы провести по нему ладонью. Антонис стонет ему в губы и обнимает его, пред этим мягко проведя ладонями по крыльям. Перья на ощупь мягкие, даже нежные, и тянутся вслед за пальцами Антониса, когда тот отнимает от них руки и кладёт их на спину бога. Арсениос заглядывает человеку в глаза и улыбается обольстительно, а после сползает чуть пониже и склоняется над его пахом, и только Антонис хочет поднять голову, чтобы посмотреть и понять, почему бог сместился, как божество берёт его член в рот. Антониса прошибает волной удовольствия. Он стонет от наслаждения, а Арсениос только сильнее втягивает щёки, заглатывает глубже и смотрит на Антониса коварно, соблазнительно. Словно он не бог вовсе, а самый настоящий демон. Антонис тянется дрожащей рукой к чёрной макушке, гладит бога по волосам, но вдруг, опомнившись, руку отдёргивает. Арсениос же смеряет его недовольным взглядом и, не говоря ничего, — рот-то занят, — его руку возвращает обратно. Арсениос стонет, блаженно прикрыв глаза, а Антонис своих глаз от него оторвать не может. Божество сладко мычит, обводит головку языком и начинает ртом насаживаться на крепкий ствол, и уже на это Антонис смотреть не может, глаза закрывает. Арсениос заглатывает член глубоко, гладит Антониса по бёдрам, а когда, насытившись, выпускает член из горячего рта, восхищённо молвит: — Ты первый, кто бога Любви с ума свёл собою. Антонис смотрит поплывшими глазами и, не в силах сдержать порыв нежности, тянет к себе бога, жарко целует, пробираясь языком в его рот, и Арсениос тихо стонет да своим членом о чужой трётся. Антонис пробегается пальцами по его позвоночнику, спускаясь к пояснице, гладит её, и бог выгибается под прикосновениями и сладко стонет. Антонис вдруг чувствует, как его бёдра мокнут отчего-то и недоумённо тянется туда рукой. Оказывается, нечто скользкое стекает с бёдер божества, и Антонис ведёт рукой вверх, прослеживая мокрые дорожки, пальцами проникает в ложбинку между ягодиц и натыкается на совершенно мокрый, соблазнительно скользкий вход. — Что это? — сипло спрашивает, заглянув богу в глаза. — Это — для тебя, мой ангел, — благоговейным шёпотом отвечает тот и снова целует. Антонис не понимает, как это так. Он хоть и не силён в физиологии, но такими причудами мужские тела точно не обладают — своё-то тело он хорошо знает. Но, с другой стороны, ведь с ним сам бог Любви — его тело, вероятно, создано идеальным для занятий любовью. Бог, придерживая член юноши, насаживается на него медленно, дыхание задержав и чувственно приоткрыв рот. Антонис по бёдрам его гладит и снова не может глаз оторвать от его лица. Опустившись до конца, Арсениос ловит пристальный взгляд юноши. — Ты должен быть горд собой, — усмехается он, — сам бог Любви отдаётся тебе этой ночью. Никто ещё не был удостоен такой чести. Антонис улыбается ему, притягивает ближе к себе, чтобы крепко обнять и впиться жадным поцелуем в его сладкие губы. Антонис, наверное, всеми богами в макушку поцелованный при рождении, иначе он просто не понимает, почему на его голову свалилось такое чудо. Арсениос, плавно прогибаясь в пояснице, а после, положив руки на грудь Антониса, начинает двигаться быстро и резко. Он стонет от удовольствия, пронизывающего всё его тело, и зажмуривает глаза. Антонис готов кончить только от его протяжных глубоких стонов, но кончает он, лишь когда Арсениос начинает тихонько всхлипывать, каждый раз опускаясь на член до упора. Бог захлёбывается собственными стонами, ощущая, как смертный изливается внутри него. Антонис тянется к его члену, их пальцы переплетаются и проходят по стволу всего несколько раз, прежде чем Арсениос тоже кончает, содрогнувшись всем телом. Его крылья резко распрямляются, и каждое перо дрожит от наслаждения, как и он сам. Божество обмякает, ложась Антонису на грудь, и крылья укрывают их двоих. Антонис пытается успокоить бешено бьющееся сердце и гладит бога по волосам, пока тот горячо дышит ему в шею. — Ты отлично справился, человек, — шепчет ему Арсениос. — Как же так, неужели на этом ночь кончается? — с сожалением спрашивает Антонис. Бог приподнимается, смотрит на него вопросительно. — Я думал, мы будем вместе до утра, — поясняет тот, чуть нахмурившись. Арсениос помнит, что сказал «этой ночью», но про всю ночь до самого утра речи не шло. Впрочем, он же бог, он может быть с ним хоть каждую ночь до самого утра. — Я буду с тобой до утра, — он наклоняется, целует Антониса, мягко проводя пальцами по его щеке, — только если ты сам меня не отпустишь. Антонис отпускать не собирается, он хочет упиться священной любовью бога до потери пульса. Он мягко целует в губы, и Арсениос блаженно прикрывает глаза. Бог чуть подаётся вперёд, чтобы член юноши выскользнул из него, а после опускается на его бёдра обратно. Антонис целует его медленно, гладит по спине и крыльям, и божество тихо урчит ему в губы, запутавшись пальцами в его волосах. Мысль о том, что он может так провести всю ночь, вызывает у Арсениоса довольную улыбку, по телу снова начинает разливаться жар, а в груди поселяется неведомое ранее тепло.