Я в вашей власти 69

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Исторические личности, Декабристы, Союз спасения, Династия Романовых (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Николай I/Сергей Трубецкой
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 6 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Влюбленность Исторические эпохи Неозвученные чувства ООС Расставание Российская империя

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
За десять лет ссылки смотреть в глаза Его Милости почти не больно.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Трилогия "Я в вашей власти"

1. "Август 1817" https://ficbook.net/readfic/8963732
2. "Возвышается крест" https://ficbook.net/readfic/8955833
3. "Я в вашей власти" https://ficbook.net/readfic/8969605

+ Бонус
"Без императора" https://ficbook.net/readfic/9076561
16 января 2020, 00:39
За десять лет князь сильно поплохел, впрочем и князем он себя давно считать перестал. «Спасение от смерти» на Нерчинских рудниках изрядно подпортило ему самочувствие, а нездоровый цвет лица усиливало отсутствие сна. Сновидениям с петлёй Сергей Петрович предпочитал ночное бдение; иногда выспаться позволяла тяжёлая работа, превратившая его в обычного солдата - выполнять такую, если б мог, отказался бы даже крестьянин, но отправленному в ссылку Трубецкому выбирать не дозволялось. Новости из столицы приходили, но князь прислушивался к ним неохотно - зачем, если его там больше не держали. Блуждали слухи, что возле Петербурга возложили железную дорогу - как в Англии. К таким новшествам Трубецкой, с детства приученный к седлу, относился скептически, хотя в этом скепсисе было больше смиренности - вряд ли ему удастся хоть раз проехаться подобным образом. За годы ссылки он передвигался исключительно пешком, и слава Господу, что запряжённую карету выделили его жене с детьми. Их, чудом выживших участников восстания, раскинули по всей России, словно мусор. Работа на руднике позволяла Трубецкому позабыть о забавах юности, перестать грезить мечтами о благе народа и жить исключительно заботой о семье. Екатерина Ивановна сама отправилась за ним в Сибирь; князь слышал, что жёны некоторых из его товарищей рискнули повторить сей подвиг, коим он не считал такое безрассудство. Первые годы Сергей Петрович провёл скорее в беспамятстве, ещё не отойдя от увиденных смертей на Сенатской площади и разрушения собственных стремлений. Своих тогдашних действий он не осознавал до сих пор; сейчас поразмыслить находилось время только за дешёвым пойлом, на которое местные были готовы обменять еду. Здесь, в Сибири, люди посчитали его героем; кто-то даже намеревался пожать Трубецкому руку, позабыв обо всех чинах. В мыслях же Сергей Петрович чаще соглашался с повешенным Рылеевым, что тогда на площади им руководила трусость - непонятно откуда взявшаяся и чем наполненная, но точно помешавшая свершить правое дело. Кто знает, к чему бы привели его отказ от безрассудства и мудрое ведение восставших? Писать письма разрешили через три года. Сергей Петрович сочинял их и до этого, пряча под периной, боясь разучиться писать и вовсе сойти с ума. Иногда он решался подбросить их местным в деревне - дальше леса ни одна записка не дошла. Писал Трубецкой и другие письма, без адреса и обращения, но рискнуть их передать он не пытался даже после снятия запрета. Дни тянулись бесконечно, их сокращала только работа, которой меньше не становилось. Услышав о строительстве железной дороги в Петербурге, князь искренне испугался, что такую пожелают проложить через Сибирь - его больные спина и сердце не выдержали бы нового презрения. Кто-то из местных назвал его декабристом; кличка прижилась, и Трубецкого кликали скорее так, чем по званию. Старых приятелей здесь не водилось - под страхом новой «революции» участников их Союза Спасения отправили как можно дальше друг от друга, и работы выбрали потяжелее, чтобы не было времени размышлять о прекращении монархии. Из местных с ним коротал вечера только деревенский Степан, сосланный в Сибирь непонятно за что. О чинах Степан не ведал и звал Трубецкого исключительно «Ваше Высокоблагородие» - дескать, его учили обращаться так к каждому высокого звания. - Слыхивал, завтра кто-то из столицы пожалует. - Степан прищурился, на глазок разливая пойло по стаканам - к ним князь Трубецкой привыкал ещё дольше, чем к отвратной похлёбке, которую здесь выдавали за еду. Хрустальный кубок дополнял напиток, приятно ложился в руку и создавался для аристократов; о простой стакан с отколотым краем он раз за разом резал себе губы. Князь скорее ковырял в своей тарелке, чем доносил еду до рта - похлёбка путалась в усах, сбривать которые он успевал не чаще раза в месяц. - Давненько их не слышалось. - Сергей Петрович усмехнулся. Десять лет спустя о нём словно забыли - вначале кто-то из полковников приезжал проверять, как устроился князь Трубецкой; ни один не упускал своей возможности позубоскалить и поинтересоваться, как протекают княжеские будни. Со временем прекратились даже такие приезды. - Говорят, Государь сам кого-то направил. - Неужто новую железную дорогу хотят проложить в Сибири? Чувствую, не доживу до её открытия. - Трубецкой усмехнулся. К стакану он так и не притронулся, продолжая покачивать его в руке. Степан напротив улыбался - слишком открыто, и Сергей Петрович залпом осушил всё пойло, чтобы не видеть этой улыбки, адресованной явно не ему. С утра он едва поднялся, в шее неприятно заломило, а глаза отказывались открываться. Окажись он в таком виде в юности, отец без раздумий приказал бы его высечь; сейчас внешний вид волновал некогда князя значительно меньше. Степан, живший в соседней хате, выглядел не лучше - впрочем, так выглядели все местные, которых отправляли на рудник с восходом солнца. Сергей Трубецкой в свои тридцать шесть выглядел как вековой старик. Его волосы поседели ещё в первый год, глазницы провалились, а кое на каких местах виднелись морщины глубиной с бесконечность. Камзол носить ему не позволялось, его заменили на простую рубаху - единственное, за чем Трубецкой по-прежнему следил. Штопать приходилось самому, кровавые корки на коже уже не проходили, сами пальцы скрючились, разгибаясь только для стакана с порцией выпивки или нового письма. Заподозрить жизнь можно было только в глазах Трубецкого, которые совсем изредка блестели и словно светились. Правда, случалось это исключительно под дождь, так что может виной всему была обыкновенная молния. О приезде кого-то из столицы Трубецкой услышал уже к вечеру - работа встала из-за грянувшего ливня. Не то, чтобы раньше это мешало им таскать булыжники, но грязь размывалась под ногами, скользила и грозила обрушением. Надежды выспаться Сергей Петрович не питал, и без того понимая, что проведёт пустое время, таращясь в потолок, лёжа на жёсткой кровати. Пришла в голову мысль написать Екатерине Ивановне - они не виделись больше двух месяцев, и он желал справиться, жива ли их младшая дочь, подхватившая корь. Сидеть напротив окна, скрипя пером по бумаге, оказалось уныло, но Сергей Петрович через силу улыбался, надеясь, что Екатерина Ивановна сможет получить его улыбку, которая ей так нравилась, и каждые десять минут разминал быстро затекающие пальцы. На стук в собственную дверь князь внимания не обратил. На улице громыхало, пусть дождь и постепенно уходил - мало ли что померещится под гром. Стук повторился; Трубецкой нехотя поднял глаза, крикнув «Входите». На пороге оказался Степан, почти что сухой - прошедший дождь выдавала только прилипшая к плечам рубаха. - Декабриста кличут, - заявил Степан, поднимая ко рту кулак, чтобы закашлять. - Приведите мне, мол, декабриста, видеть его хочу. Трубецкой повёл плечами. Важные персоны в их краях больше не водились - даже будь та самая проверка из столицы, что посылали ранее, никто повыше рангом его самого ещё не прибывал. - Кто хоть кличет? - неторопливо отозвался Сергей Петрович. Он задумчиво прикусил перо, вспоминая слово на французском, который силился не забывать; взгляда в сторону двери он не кинул. - Не видел, Ваше Высокоблагородие, - Степан пожал плечами. - Услыхал с улицы, что декабриста кличут, и сразу к вам. - Ступай. - Сергей Петрович махнул рукой, победно улыбаясь вспомненному; Степан удалился, но одиночество продлилось недолго. В этот раз даже не стучали, дверь словно сама отворилась и больно ударилась о деревянную стену. - Извольте, Ваша Милость, кланяться не буду. - Сергей Петрович взглянул ровно, без удивления и едва приподнялся на месте. Спину ломило, но причиной была то ли старость, то ли желание не подниматься. - Дерзите? - Николай Палыч смотрел больше вокруг, чем на Трубецкого. Одну руку он держал на сабле, вторую прижимал в районе сердца. - Я занят письмом. Николай Палыч сделал несколько шагов вперёд; Трубецкой уткнулся в бумагу, не желая встречаться с ним взглядом, и пальцами ухватился за крышку стола, отрываясь от письма. Его Милость был в походной одежде - простом камзоле, без наград; Сергей Петрович был лишён даже этого. Повисло молчание, Трубецкой продолжал держаться пальцами за стол, вмиг позабыв все сочинённые слова. Николай Палыч остановился напротив, блуждая взглядом по письму. Сверху значилось «Милая Катерина Ивановна». - Мы пытались отговорить её ехать за вами. - Голос тихий, почти надломленный, словно перед ним стоял не император. - Я, и Александра Фёдоровна пыталась. Княгиня Трубецкая осталась непреклонна. - Она больше не княгиня, раз её муж больше не князь. - Трубецкой отозвался безразлично. - Не мучайте себя извинениями, я давно смирился с этой мыслью, и теперь мне даже покойнее, что Катенька находится при мне. Уткнуться в бумагу, чтобы не видеть, как дёрнулись плечи напротив при ласково брошенном «Катенька». Его Милость присаживаться не спешил, продолжая кружить вокруг стола мелкими шажками и рассматривая стены вокруг, и даже не пытался скрыть равнодушия. Это напомнило Сергею одну из встреч из их юности, только тогда опускаться в кресло с обивкой не желал сам Трубецкой. Разумеется, в сибирской хижине никакой обивки не водилось - только голое дерево, обработанное наспех. - Я чувствую себя прескверно. - Николай Палыч остановился, уставился на дверь и отвернулся. Голос его звучал без прежней искры - управлять Россией оказалось нелегко. - Отчего же, Ваша Милость? - Я чувствую себя прескверно, закончив то, чему не дозволено было начинаться, таким бесчестным образом. - Так десять лет прошло, Ваше Величество, я уже позабыл. - Трубецкой усмехнулся, но где-то по центру груди неприятно кольнуло. Эти слова - последнее, что он ожидал услышать от Николая Палыча, непонятно по какой причине прибывшего на Нерчинский рудник. Тот правда выглядел надломленным, словно собирался с мыслями. - Позабыли? - Его Милость на секунду забыл о напускном равнодушии и замер. Сергей Петрович улыбнулся своим мыслям, теша надежду, что в голосе Николая Палыча ему послышалась обида. - Мне говорили, что первая... привязанность может быть долгой. - Моей первой привязанностью была Россия, и я предан ей до сих пор. Сергей Петрович поднялся, поправляя складки на рубахе. К простой одежде он привык довольно быстро - в блистательном камзоле бывало тяжело передвигаться, рубаха позволяла двигать свободно всем телом. - Стало быть, и в ссылку вы отправились вслед за ней? - Я предал свои идеалы, поддавшись юношеским соблазнам. Вы сами так сказали однажды. Николай Палыч выглядел напряжённым, делая паузы, чтобы подобрать слова. Они словно оказались чужими; впрочем, так оно и было, так как близких знакомств князь Трубецкой ни с одним из императоров не водил. Сам Сергей Петрович оставался спокоен. Сердце от вида Его Милости почти не болело и даже не вздрогнуло при первом взгляде; только поцеловать хотелось безумно, словно не десять лет прошло, а всего несколько минут с их прошлой встречи. - Разве я не был добр к вам? - Николай Палыч понизил голос. - Позволил вам остаться жить. - Вы за этим сюда прибыли, Ваша Милость? Не свою ли честь вы желаете спасти этими словами? Я не сумел в вас выстрелить на Сенатской площади, и вы в ответ обрекли меня на каторжную жизнь. - Но вы живы. - Николай Палыч говорил на выдохе, из-за чего окончания слов почти не слышались. Он неловко застыл возле стены; подергивания в районе коленей выдавали, как он желал сдвинуться с места. - Моё место на виселице вместе с прочими. - С этими словами Трубецкой привык начинать свой день, за исключением тех минут, которые ему разрешалось провести с семьёй. - Вы же в ответ наказали мне смотреть, как гибнут мои товарищи, некоторые дважды (имеются в виду сорвавшиеся с петли и заново повешенные Муравьев-Апостол, Рылеев и Каховский, прим.). - Мне бы не простили слабости, оставь я их жить. - Дождь снова усилился, и за окном вмиг потемнело. При пламени свечи Сергей Петрович вдруг заметил, как сильно постарел Его Милость. Он словно стал ещё тоньше, щёки ввалились в скелет, а верхняя часть головы покрылась лысиной. Вместе с тем Государь держался гордо, как ему и полагалось, не гнул спину даже после долгого стояния; его чёрные сапоги были начищены до блеска. - Разве вам простили, что вы сохранили жизнь мне? - Сергей Петрович поднялся, отодвинув письмо на самый край. Ему словно было стыдно, что строки, написанные для его жены, могли услышать сказанные здесь слова. - Я значился диктатором. - Я бы никогда... Я бы не посмел... Вас не было на площади в тот момент... - Вы знали, где я был. - Трубецкой усмехнулся - как всегда невесело, потому что поводов развлекаться здесь больше не водилось. - Прятался за стенкой, как постыдный трус. Не зря Кондратий Фёдорович меня пристыдил, ой не зря. - Вы просто оказались умнее. - Николай Палыч наклонил голову, продолжая стоять с идеально ровной спиной. Так он мог смотреть Трубецкому в глаза, в которых сейчас отражалось всё пламя свечи. - Поэтому они под землёй, а вы спасены. - Неужто от этих слов вам так спокойно? - Сергей Петрович позволил себе колкость - на Нерчинских рудниках терять уже нечего. - Мне не было покойно с тех самых дней, вам это прекрасно известно. - Неужто, Ваша Милость. - Шаг, ещё шаг, ещё. - Позвольте поинтересоваться о целях вашего визита. Неужто вы мечтали искупиться? Николай Палыч вдруг вздохнул, отчего вытянулся в полный рост ещё сильнее, и почти на выдохе зашептал: - Я не могу забрать тебя отсюда, никогда не смогу... Народ... Они посчитают слабостью то, что я считаю силой, мне не простят, Сергей, не простят... - Я бы не смел просить вас об этом. - Я завещал Александру, он окажется мудрее меня, он подпишет, он позволит... - Его Милость часто задышал, одновременно притягивая руки к груди. Он говорил едва слышно, но почему-то Сергей Петрович разбирал каждое слово. - Вы словно предчувствуете скорую кончину. - Трубецкой отчего-то засмеялся, и Николай Палыч подхватил его неловкость. Тот едва заметно улыбнулся, только краешками губ, но почему-то князю показалось, что в комнате стало светлее. Он оставался на месте, не смея оторвать взгляда от фигуры напротив, словно ему снова было двадцать, а не почти что сорок. И ссылки как будто не было, и казни ближайших товарищей, и злополучного восстания. Словно перед ним стоял Великий князь Николай Палыч, к которому он по пятницам ездил с докладом, а не Государь Самодержец. С тех пор поменялось многое - да почти всё, только дрожащие руки напротив почему-то оставались прежними, и брошенный взгляд, полный грусти вперемешку с надеждой - Трубецкой сам не понимал, кто из них сейчас так смотрел. Князь боролся с желанием сделать ещё один шаг. Приходилось держать пальцы за спиной, чтобы не вцепиться в плечи Его Милости, стараясь прижать, и губу, израненную сколотым стаканом, тоже пришлось закусить, чтобы не вымолвить ни звука. В этот миг Сергей Петрович был готов позабыть всё прошлое, его тело будто снова ожило, и губы сводило от желания прикоснуться в поцелуе, вот только подойти к Государю он сейчас не смел. Николай Палыч решил всё за него - его не смущала потёртая рубаха, заштопаная криво вручную, неприятный запах, не смывшийся после работы, и надежда, вмиг возникшая в глазах Трубецкого. Его Милость притянул его в свои объятья и часто задышал - куда-то возле шеи, и князю пришлось зажмурить глаза с силой, чтобы не поддаться новым чувствам. - Я любил вас, любил вас, пусть мы не имели права. - Николай Палыч замолчал и оставил влажный поцелуй в районе шеи. Сергей Петрович задышал ещё сильнее, и в комнате шум дождя полностью терялся за биением сердца. - Сейчас, как вы сказали, моей преданностью осталась только Россия. Трубецкой кивнул, соглашаясь. Он оставил все надежды в Петербурге, сюда он отправился по неволе и стремился только не сойти с ума. Рядом с Николаем Палычем почему-то думать не хотелось; хотелось прикасаться к его губам, как почти двадцать лет назад, вспоминая, как он любит и как едва заметно стонет. Сергей Петрович первым отстранился и слегка попятился, борясь с желанием сделать шаг обратно. Николай Палыч смотрел на него мутным взглядом и слегка щурился; Трубецкой позволил себе провести рукой по его волосам, чтобы пригладить выбившуюся прядь. - Вам пора, Ваша Милость. - Князь говорил с трудом, но твёрдо. Его Милость мгновенно кивнул; его рука сама опустилась на саблю под чеканный шаг к двери. - Если... если бы Господь был милостив к вашему брату-Государю, - позволил себе выдохнуть Трубецкой, - если бы его даровали наследником или Константин Палыч не оказался бы столь решителен... Вы были бы моим хотя бы дольше, чем было дозволено? - Нам не было дозволено, Сергей Петрович. - На лицо Его Милости снова вернулась маска равнодушия, правда улыбался он по-прежнему с грустью в глазах. Трубецкой снова опустился за стол, доставая из папок не конченое письмо. Рука с пером уверенно выводила новую строчку; в этот раз слова на французском сами лились по бумаге. На Николая Палыча он решительно не смотрел, но в этот раз ощущал, как его сердце отказалось болеть навсегда. Его Милость отворил дверь решительно. Он не повернулся - Сергей Петрович позволил себе быстрый взгляд в его спину напоследок. Слова, брошенные в ответ как прощание, прозвучали всё с тем же дыханием и сбитой надеждой: - Я в вашей власти.

***

По амнистии императора Александра II от 22 августа 1856 года Сергей Петрович Трубецкой был восстановлен в правах дворянства, но без княжеского титула. В 1859 году он переехал жить в Москву, где и умер. Государь Николай Палыч умер от пневмонии за год до амнистии Трубецкого.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.