Ярмарка грехов

— 16 марта 2018

       — Почему каждый раз мы по-человечески собираемся в бар, когда что-то происходит? Смертельный бой на носу. Или я обретаю ребёнка. Или война надвигается. Что же с нами не так, друг мой сердечный?        Разглагольствования Михаила не были единственными в помещении звуками. Логично, что в вечер пятницы развлекательные заведения были битком набиты, так что ещё повезло, что отыскался тихий свободный закуток: дипломат наверняка подозревал своего спутника в использовании странности, но тот ничего и не делал. Нормальные сами сбегают, если правильно на них смотреть. Борис тут не при чём, это они хиленькими оказались. Так или иначе, место нашлось, в сторонке от всех, и потому говорить можно было свободно.        В полутьме тени скользили по людским лицам, терялись в гранях стаканов и на скользких сторонах бокалов, густели за каждой спиной незримыми призраками угрозы. Из тени чаще всего прилетают ножи, ударяя между рёбер в бьющееся сердце; это было самой простой из усвоенных истин — не оставляй за собою теней. Ты должен контролировать всё, в том числе себя. Следи за каждым шагом и вздохом, всё весомо и значимо. Со временем осточертели наставления, но тогда уверенность и давление уже вошли в привычку. Поделать ничего с собой Борис в этом плане уже не мог. После тридцати люди мало меняются. Может, то, что ему сейчас хребет доламывало — это особенное исключение.        — Ты ожидал нормальной жизни? — хмыкнул Борис. Он держал в ладони фужер, но к алкоголю не притрагивался. Желание разнилось с необходимостью — хоть как-то прочистить мозг было бы неплохо.        — Нет, — сразу ответил Михаил. Он поднёс к губам свой бокал; колыхнулось лениво карминовое вино. С ноткой задумчивости дипломат добавил: — Я стремился именно к такой жизни. Хоть и не ожидал, что под удар придётся ставить своих близких.        — А, ты о Насте. — Особо говорить никто не торопился. Сейчас их не подгоняли обстоятельства: возможно, впервые за долгое время у них выкроилась возможность обсудить всё спокойно и без спешки. Поэтому между фразами зависало ровное, шуршащее молчание, колебавшееся лишь от шума со стороны других посетителей бара. Борис обвёл глазами полки со множеством бутылок и напитков, вернулся взглядом к собеседнику. — Тогда у тебя её не было.        — Тогда не было никого, — согласно кивнул Михаил. Размытый светлый взгляд его в любое мгновение мог вновь стать собранным и деловым: такие метаморфозы происходили постоянно, Каринов умело перепрыгивал с одного берега на другой, распадался и собирался. Мобильность в смене образов могла бы настораживать, Борис же знал, что это было неотъемлемой чертой друга. Не лицемерие, а часть характера. И сейчас он правда был расслаблен. — Мне было нечего терять, вот и подался в поиски. А теперь вон жена, дети. Они ведь тоже с этим всем связаны. Понимаю, что сам такой путь выбрал, а сердцу всё равно тревожно. Люблю я их.        — Не расставляешь приоритеты, вот и мечешься.        — Не могу выбирать. Жизнь никогда не ставила меня перед таким выбором. — Он снова отпил. Но, судя по высокому уровню вина в бокале, он не торопился отпускать размышления, да и добавил мягко, с долей лукавства взглянув на Бориса: — Но я рассчитываю, что и не поставит. Настя — умная девочка, и она не заставит меня седеть раньше срока. Я знаю, как я должен её защищать, и я это делаю. И за тебя, если потребуется, я отдам жизнь.        — Я тронут.        Борис не лгал, хотя сейчас сильнее теплоты он ощущал только грызущую нутро боль. Она разрасталась, захватывая всё больше пространства, металлическими чешуйками скребла и мешала. Отгородиться от неё было просто, но именно сегодня он заставил себя эту боль принять. Целиком захватить себя. Только один раз за всё время Борис не пытался подавить в себе всё то, что при повседневном влиянии растравляло старые раны и чуть ли не сводило с ума.        — Может, всё и к лучшему, — продолжал Михаил. — Моя семья тоже не обычная. Я не люблю нормальных с их традициями, а мои близкие не вписываются в эти рамки так же, как не желал вписываться я. Мы друг другу подходим. Если всё обернётся против нас и война зайдёт в тупик, я знаю, что Кет сможет за себя постоять. И Пашка — тоже. И Настя. Поэтому я не так сильно за них переживаю, как мог бы.        Переживания за людей… были знакомы Борису. Когда-то всё впервые познаётся. Но, должно быть, ещё десять лет назад напрочь отбило всё стремление к этим самым людям. С тех пор, как те события взяли верх над открытым сердцем Бориса, он больше не желал ни с кем связываться. Это Михаил протаранил ворота убийственным эгоизмом и приложил все усилия, чтобы добиться от Бориса дружеского отношения. Они, несомненно, проделали огромный путь. Не было легко. Было больно и трудно. Но это того стоило — глядя на Михаила сейчас, Борис ясно понял, что всё не напрасно, не зря тогда он таки решился подпустить к себе чужака. Должно быть, сейчас стоило наступить на эти же грабли. Но доверять кому-то всё равно было выше его сил.        — Это может прозвучать странно, — проговорил он, — но я умру, если ты меня предашь.        Михаил серьёзно взглянул на него.        — Я знаю, — ответил он просто. Качнул бокалом, не выронив. — Кое-что меня беспокоит. Тот, кто начинал эту заварушку, знал твоё отношение к предательству. Более того, садизм: ты знаешь, что в рядах людей, которым ты почти доверился, есть крысы, но не знаешь, кто это. Всё происходящее сейчас — это попытка избавиться от тебя. Твоей силы и надёжности, на которых мы ещё как-то вывозим. Роан отстоит этот город. Но он из принципов будет беречь всех, военный лидер из него никакой. Наш враг — «крысиный король» — знает тебя.        — Изводить меня у него получается.        Борис не видел смысла отрицать. Конечно, будь это кто иной, он бы ни за что не признался в слабости, даже в самом её существовании, но Михаил знал его как облупленного. С ним было бесполезно бороться. Борис никому и не лгал, что всесилен, но на полных правах всегда считал, что справится с любым испытанием — так и было. Предатели тоже ещё не взяли верх. И не возьмут, Борис не позволит.        — Подозрительный тип, — буркнул Михаил.        Борис поднял фужер к губам. Терпкий запах коньяка заполнил голову, вкус обжёг язык и огнём прокатился по пищеводу. Он почти отвык от такой горечи. Внутри быстро заполыхало; жар скрутился в горячий уголь где-то за рёбрами, дыхание стало глубже. Борис давно не пил, в особенности крепкий алкоголь. Светящееся ощущение засело в кончиках пальцев. Не опьянеет, но согреется. Михаил поставил локоть на барную стойку, тени ложились на его лицо свободно, как мазки кистью, но не прятали черт.        — Помнишь, ещё когда всё начиналось, я сказал: «Я буду говорить честно и открыто, но ты взамен не будешь закрываться»? — произнёс Каринов спокойно. — Я держу то обещание. Десятый год уже.        — Я не закрывался от тебя.        — Это само собой происходит. Обычно — да, не закрываешься. Но прямо сейчас — очень даже.        — Как ты понимаешь, когда человек закрыт?        — Как-то получается. По-моему, это заметно. По тебе, во всяком случае, и, по крайней мере, это заметно мне. Так что давай поговорим о наболевшем. Уже за тридцатник, можно изображать старых дедов, видавших вещи похуже нынешнего. Типа, «в наши времена всё было по-другому»…        — Торопишься ты стареть, — усмехнулся Борис.        — Ничуть. Не знаю, переживу ли, когда увижу у себя первый седой волос. — Со страдальческим выражением лица Михаил коснулся ладонью растрёпанной светлой шевелюры. Лампа высвечивала их в золотистый. Что в костюме, что в повседневной одежде он оставался самим собой. — Но вообще-то это шутка. Меня удручает, что со временем будет оставаться меньше сил и энергии, не будет хватать на все запланированные дела. Но так… а, всё равно.        Борис отхлебнул ещё. В глотке пекло. Боль никуда не исчезла, только, политая живым пламенем, затрепыхалась, и без того тяжёлое ощущение сменилось на невыносимое. Мужчина поморщился. Он не жалел, что выделил такой вечер на полноценную возможность отпустить тревоги, но пока что ничего не отпускалось, только впивалось кольями и мельтешило перед глазами. В особенности очень знакомый и тревожащий облик. То, что он, казалось, должен был откидывать, отталкивать от себя, но в итоге смирился и позволил собой завладеть. Как глупо.        — И что мне с ними делать? — вздохнул Борис вслух. Отмахнулся, когда подоспевший бармен предложил долить. Бармен скрылся; Борис проводил его взглядом и продолжил глухо: — Как-то Лера сказала, что я выгораживаю только тех, кого считаю «своими». Ладно ещё ты, сам настырно лез, пока не надоел до смерти. Но теперь я впрягаюсь ради лиф. Настя, всё-таки твоя дочь, а что с остальными? — Он провёл ладонью по лбу. Горячий, но не лихорадочный. Обычно разложенные по полочками, теперь стеклянные мысли валялись в ногах, и сознание выхватывало их по одной. — У всех равные шансы. Но я готов поверить в Каспера только из-за того, что работал с ним бок о бок в Десятке. И Йореку — потому что Роан сказал. Это достаточно уважительные причины. Но с ней-то что?..        Борис прервался, не договаривая. Настойчивого любопытства со стороны Михаила не ощущалось, но интерес так и колол кожу.        — Ты не мог не понять, — фыркнул Борис. Злости в голосе всё равно не было.        — Отнюдь, — с шелестящим удивлением признался Михаил. — Я правда не понимаю.        Борис вздохнул, переплетая пальцы на стоявшей фужере. В стеклянной поверхности отражались тусклые лампы бара, силуэты ходивших тут и там людей. Раздражение — ненаправленное и рассеянное — превратилось в глухую тоску. И что ему с этим делать? Знал ведь, что не стоит подобное себе позволять. Не после всего. Это вновь ставит под удар с трудом собранное по осколкам существо.        — Ты видел её? — он выдохнул через зубы. — Шумная, активная, беспечная. Лезет повсюду, рискует без и по поводу, вечно во что-то ввязывается. Соображает, когда это может помочь, а во всё остальное время прикидывается чёрт те кем, безрассудная и наивная…        Михаил смотрел на него широко раскрытыми глазами.        — Влюбился, вот и бесишься, — проронил он изумлённо. Понял, что сморозил. Просиял. — Да ладно!        — Что? — огрызнулся Борис, не глядя на него. Ощущение было запутанным. Это замешательство жгло уже не сердце. Наверно, с непривычки уже опьянел, хотя соображал почему-то нормально.        — Серьёзно, это Люси??        — Нет, блин, Роан! — он сам не успел понять, почему съязвил. — И прекрати лыбиться! Для тебя это весело?!        Михаил улыбался широко и радостно, как ребёнок, в жаркий день внезапно получивший мороженое. Борису оставалось только глаза закатывать: этому рыцарю придурочному лет сколько? За ум так и не взялся. Реагирует, как дитя малое.        — А для тебя нет? — полюбопытствовал друг. Глаза его всё ещё восторженно сверкали.        — Ужасное чувство. — Борис всё-таки позволил налить себе ещё. Ощущения сжимали и одновременно распахивали, выворачивая наизнанку — благо, в переносном смысле. Острота чувств и вся эта мешанина в душе наверняка являлись банальным действием алкоголя на расшатанную нервную систему. Борис сглотнул горечь. Голос его звучал так же глухо: — Толком работать не могу, особенно если она рядом крутится. Или опять в передряге, а я места себе не нахожу. Раздражает.        Михаил с безраздельным вниманием слушал его, подперев подбородок ладонью, как школьник. В то же время признаваться в чём-то перед ним было не так сложно, как перед самим собой. Груз на сердце медленно, но верно таял. Стоило подумать об этом раньше, а не доводить до крайности.        Борис тяжело вздохнул.        — Всё-таки я был прав, любовь — совершенно ужасное чувство, — проговорил он мрачно. — А знаешь, в чём главная проблема? — Михаил не отвлекался, молча внимая. Борис поставил фужер на стойку. — Я без неё жить уже не могу.        — Это даже мило, — задумчиво протянул Каринов.        — Получишь за такие слова.        — Я же серьёзно. Эх, свои времена вспоминаю… Ладно тебе, твой взгляд на меня не действует, дыру не просверлишь. — Михаил вдруг нахмурился. Раскрепощённая свобода исчезла из его позы, сменившись звериной настороженностью. Даже голос стал глубже: — Погоди-ка, дай угадаю, Роан её не выгораживал?        — Нет.        — Собственную ученицу… Вот как. А ещё Пашка, посмотрев на тебя, сказал: «Она тоже может». — Каринов протяжно вздохнул. — Значит, у неё вероятность выше, да? И ты это понимаешь.        Борису вспомнилось самое начало месяца. Силуэт девушки на снегу — пустой взгляд в небо. Она просила защитить пташек, просила с таким отчаянием, что сердце сжималось. Пронизывающее горе в её золотистых глазах говорило лучше любых оправданий или обвинений. Борис всё ещё не называл точных решений, и он не был во всём уверен — но от понимания, что предателем действительно может оказаться Люси, ему становилось поразительно плохо. Так, как не было давно.        Михаил качал головой, разговаривая точно сам с собой.        — Осенью ты постоянно к ней придирался, я уж думал, что ты так прикопался к несчастной девочке… Слушай, а разница в возрасте тебя не смущает?        — А должна?        — Ну, не знаю. До Роана с Каспером вам, правда, не дотянуться, но всё же…        — Она не ребёнок, — оборвал Борис. — Хотя старается себя так вести. И да, вероятность высокая, но не больше, чем у того же Ливрея.        — Стейси была его ученицей, — Михаил щёлкнул по бокалу. Раздался чистый и высокий звук. — И несла какой-то пакет. У трупа пакета не было, забрали. Ливрей стремительно поднимается в рейтинге подозреваемых. — Светлый взгляд мазнул по лицу Бориса, пощекотал, как пушистое перо птичьего крыла. Друг мягко и грустно произнёс: — А вторая проблема в том, что ты не можешь её подозревать, даже если разумом всё понимаешь, верно? Сердца слепы к доводам рассудка.        — Меня не интересует моё сердце. Я пытаюсь не развалить отделение.        — Оно подточено снизу, с фундамента. — Михаил прикрыл глаза. — Это ты не изменишь.        — Но сражаться не перестану.        — Конечно.        Они продолжили сидеть в молчании, но раздумья текли в одном направлении неспешным потоком. Борис прикрыл ладонью глаза; даже слабое освещение бередило душу. Терпкая усталость, вставшая на место схлынувшего напряжения, давала о себе знать. Алкоголь расслабил, но проблемы не решил.        — Я счастлив, что после всего произошедшего ты не только доверился людям, но и полюбил кого-то, — сказал Михаил тихо и проникновенно, с выражением, которое нельзя не слушать — не рабочее, а проявлявшееся в моменты редкие, дышавшие честностью. — Но, ради твоего блага, я буду надеяться, что Люси не одна из предателей. И верить, что если окажется иначе, ты с этим справишься.        Борис косо взглянул на него, поднимаясь с места. Перекинул через плечо куртку. Положил на стойку деньги.        — Я справлюсь, — твёрдо ответил он.        Михаил, запнувшись, кивнул. Повинуясь порыву, — уж больно он загнанным выглядел, — Борис протянул руку и взъерошил светлые волосы.        — Это не та война, которую я мог бы проиграть, — добавил он.        Друг кивнул. По крайней мере, в этом никто не сомневался.

*

       Честно говоря, Йорек слабо себе представлял, почему сорвался с места и пошёл.        В нём не горело чувство ответственности за тех, с кем он даже едва был знаком. Как бы ни сложны были связи странных, следовало расставлять приоритеты; боли или вины Йорек не ощущал. Деловая Настя заставила его отступить в стену, так что его не застали на месте преступления; это облегчило задачу Михаилу, так что возникать Йорек и не собирался. Отчего тогда весь этот груз? Почему тяжело?        За спиной смыкалась темнота. Он шёл пешком, игнорируя протяжённость времени — на дорогу и по трассам много требовалось, а тут на своих двоих. Холодный мартовский ветер разгонялся, шаловливо ловя встречные автомобили, трепыхался в волосах, залетал в уши и глаза — за краткое время на таком ветру да в одной толстовке кто угодно бы заболел. Кроме Йорека. Это вряд ли было хорошим признаком: просаженное здоровье сообщало телу, что уже всё равно. Йорек ни разу с выхода с улиц не заболел, потому что собственному организму было на него плевать. Хуже уже не будет. Если ночевал зимой на сухой подстилке, заворачиваясь в старое тряпьё, весенний ветер не покажется чем-либо угрожающим. Холодом отзывались разве что серёжки пирсинга в ушах — Йорек как-то забывал их снимать.        Он шёл и шёл, и вечер сгущался, окрашиваясь чернотой. Небо тем было пустыннее, чем ярче отражал снег свет фар; вдоль дороги сияли фонари, но Йорек свернул в сторону частных домов, где если и горели лампы, то лишь за окнами. Где-то были ещё уличные, но в столь поздний час никто не стремился гулять. Пригород спал, мирно посапывая изредка просыпавшимися собаками или птичьими выкриками. Лес, потревоженный буйным ветром, уже успокоено дремал.        Йореку не требовалось смотреть на номера домов, чтобы найти нужный. Он и так помнил дорогу к нему — каждую тропинку, каждый поворот, даже каждое дерево в округе. Память уличного была отличной, охватывала даже самые мелкие детали; но даже если бы не способность держать в сознании много различных элементов, Йорек всё равно не потерялся бы. Он не знал, зачем сюда шёл, но стремился отчаянно. Запнулся. Остановился. Он совсем не думал о том, что вообще-то это не час посещений, в такое время обычно спят, и вообще, с чего он взял, что можно так просто заявляться к девушке ночью и…        «Я только посмотрю на неё и уйду», — решил про себя юноша. Со вздохом пробрался к дому. Йорек прожил достаточно, скрываясь, и от его шагов даже самая чуткая собака бы не проснулась — но у Цветаевых сторожа не было. Их защищала сама Оля, её положение среди странных и своеобразный титул, выданный ими. В ноябре улицы уже набросились на её похитителей, наказав за плохое отношение к своей любимице. А раз её любят улицы, больше ей нечего бояться.        Дом был одноэтажным, и Йорек по памяти отыскал её окно. Само собой получилось; снег здесь был расчищен, но следы всё равно оставались. С сожалением юноша подумал, что Оля может испугаться… хотя нет, не она. Такой мелочи Оля бы не испугалась. И всё же его удивило, что окно было открыто — мёрзлый воздух свободно проникал в комнату. Йорек замер, а затем заглянул в стекло.        Сразу встретившись глазами с девушкой.        Сперва Оля вздрогнула, застигнутая врасплох, потом всмотрелась. В полной темноте ей не было видно лица нежданного гостя, и Йорек едва борол в себе желание отпрянуть — такой жест только больше бы её разволновал. Он потянулся и немного отодвинул оконную раму, чтобы его голос было слышно.        — Извини. Не хотел тебя пугать.        — Йорек? — Оля привстала на локте. Она лежала в кровати, на боку; кровать широкая, с поручнем — видимо, чтобы держаться, когда нужно перебираться в кресло. Хотя час на дворе стоял поздний, вид у девушки не был заспанным; тёмные глаза сапфирами искрились в сумерках, Йореку с его зрением было хорошо видно и в полумраке, как девушка перестала хмуриться и вдруг улыбнулась. Со смешком она произнесла: — Привет.        Уголки рта непроизвольно дёрнулись, хотя в темноте Оля всё равно не увидела бы его улыбку. Йорек качнул головой сам себе и неловко проговорил:        — Не знаю, зачем пришёл. Ещё раз извини. Спокойной…        — Какой уж тут теперь покой? — в голосе прорезалось недовольство, но не столько ситуацией, сколько чем-то иным. Йорек вслушался, смутившись своей догадки. Оля опустилась обратно на подушки. Кажется, она сама стала дышать чаще, но всё-таки похлопала по пространству на кровати рядом с собой и сбивчиво произнесла: — Не просто же так… Иди сюда.        — …чего?        — Ко мне, — сердито скрывая смущение, Оля всё равно не могла окончательно его спрятать. Отвела глаза и договорила тише: — Забирайся, окно невысоко.        А вот это уже смешивало в себе сказку про вора, забирающегося в башню принцессы, и статью уголовного кодекса. Йорек помедлил. Коснулся открытыми ладонями оконной рамы, просто ледяной, мигом пробравшей худое изрезанное шрамами тело; всё ещё страшно сомневаясь, он ловко перебрался через подоконник и тихо приземлился, коснувшись мокрыми от снега кроссовками пола. Оля смотрела на него. Йорек застыл, покачнувшись и не зная, что ему делать дальше. И девушка протянула ему руки.        Юноша опустился на край кровати, не задевая поручень, и его ладони оказались в Олиных. У неё были тёплые пальцы, аккуратные и мягкие, с натёртыми подушечками — часто касалась бумаги. Неожиданно сильные. Кисти Йорека были длиннее, на них проступала каждая косточка.        — Холодные, — сказала Оля тихо. Свела его руки вместе и сжала в своих, обогревая и не дрожа, хотя те наверняка были воистину леденющими. — Ты замёрз.        — Не-а. Было и похуже.        — Похуже, да?.. — В полумраке было различимо лишь, что у Оли дрогнули ресницы. Ещё тише, едва выдыхая, она проговорила: — Когда тебе будет плохо, я не смогу к тебе прийти.        Йорек бережно перехватил её ладони, уже держа на своих, робко поглаживая кончиками пальцев запястья. От непривычного ощущения контакта сердце замирало, он даже дышал, кажется, бесшумно. Его часто касались, но не так. На улицах было иначе, а уже в NOTE Люси или Каспер могли взъерошить волосы или хлопнуть по плечу — но так ласково к нему никогда не притрагивались. Тепло Олиных рук пробежало по собственным, точно изнутри заставляя светиться. Сердцебиение явно участилось.        — Когда мне будет плохо, — прошептал он, — я сам приду к тебе. Сейчас же пришёл.        Пальцы в его ладонях дрогнули.        — Сними обувь, — последовали слова. Оля не смотрела на него упрямо и показательно, точно пытаясь спрятаться от внимания — прятаться было некуда. — И ложись.        — В смысле?..        — Просто ляг. — Девушка закусила губу. — Ничего… ничего такого. Ляг и всё.        Йорек стянул кроссовки. Перебрался — привычная ловкость движений сменилась постоянными заминками. Сама ситуация была больно уж странной: завалиться к девушке, забраться через окно, держать за руки, ещё и лечь рядом — и не пойми из-за чего. Стало очень жарко. Оле, судя по подрагивавшему дыханию, тоже. Теперь расстояние между ними было совсем небольшим, и в темноте проступили отчётливо черты лица, глубокие карие глаза и их растерянное выражение. Йорек согнул руку, положив на неё голову. Порадовался, что снаружи не шёл снег, хоть подушки и простынь не промокнут. Оля долго смотрела куда угодно, только не ему в лицо, затем всё-таки перевела взгляд выше.        — Ты совсем замёрз, — задумчиво произнесла она. — Не надо так себе вредить, Йорек.        В свободную руку он взял её ладонь, пальцы переплелись, объединяя, словно ниточка между двумя краями. Лицу было теплее, чем всему остальному; Оля тоже покраснела, это было едва различимо, но теперь смотрела на него и не закрывалась.        — Я ел крыс живьём, отлавливая их по углам, — медленно заговорил Йорек. — Теснился в цирке уродов. Убивал людей по заказу. Жёг человека кочергой. Что ещё нужно рассказать, чтобы ты поняла, почему я тебя избегал?        Оля глядела внимательно, выискивая что-то в его лице.        Тогда Йорек начал рассказывать. Он вспоминал в общих чертах всё, что успел повидать, сокращая события, оставляя суть, пересказывал равнодушным тоном всё то, что оставляло на нём шрамы, открывал отвратительные стороны улиц, повторялся в чём-то, уже теряя остатки надежды, что получится после этого сберечь всё прежним. Отношение Оли так или иначе изменится — он объяснял ей вещи, которые любого пошатнули бы. Девушка перед ним бледнела, но молчала, внимая, и Йорек нескоро замолк — ему показалось, что прошла целая вечность. Воцарилась тишина. Он слышал её учащённое дыхание и чувствовал, что собственное тело, каменное и закованное в стылый мороз после прогулки, оттаивало, расслаблялось в её тепле и спокойной поддержке. Он действительно слишком привязался к ней — за такое короткое время. Пересиливая внутренние противоречия, он заставил себя закончить:        — И в завершение я ввалился зимней ночью в комнату девушки, которая мне нравится, напрасно её тревожа и рассказывая, насколько я омерзителен.        Впервые за его горестный монолог Оля разомкнула губы.        — «Которая мне нравится», — дрогнувшим голосом повторила она. Казалось, ей не хватало дыхания говорить громче, но даже на низких нотах был слышен этот взволнованный трепет. — Ты правда так сказал?        Йорек смотрел ей в глаза, не находя в прострации себя. Он словно умер. Наверно, не оставалось ничего, что ещё могло бы всё исправить, но даже так — разве искренность не лучше? С подобным ему отродьем… с его-то прошлым… Раньше его никогда не волновал опыт и шрамы. Теперь же сердце сжималось. Он не хотел, чтобы Оля смотрела на него с жалостью или отвращением, хотя ожидал этого — однако девушка смотрела с глубоким недоверием, боясь чего-то, но не его самого.        — Ты мне нравишься, — сказать это было трудно. Возможно, труднее, чем всё, что он когда-либо произносил.        Теперь было отчётливо видно, что она действительно покраснела. Но глаза, её глаза — широко раскрытые, они смотрели на Йорека с таким глубинным, необъятным восторгом, словно все мечты вмиг сбылись, мир исправился или ещё что хорошее произошло, как будто перед ней был не уличный парнишка, замаравший себя кровью и грязью, с клеймом тяжёлого прошлого, а самое светлое и лучшее сокровище. Дрожащие губы её раздвинулись в улыбке.        — Я не считаю тебя омерзительным, — произнесла Оля слабо. — И никогда не стану. Как бы ты ни думал о себе, ты мне нравишься. Таким, какой есть.        Они лежали в темноте, пространство между ними крылось в одном выдохе, и никто не двигался, они вообще едва выдыхали, безмолвно глядя друг на друга, как оглушённые. Когда Йорек подвинул голову, Оля вздрогнула, но он всего лишь коснулся её лба своим и замер так, прикрыв глаза. Сердце билось, как сумасшедшее. Его биения отражались во всём теле, пронизывали единым стуком, даже кровь, казалось, следовала ритму.        — Я обещал спасти улицы, — прошептал Йорек. — Но не спас даже девочку из NOTE.        — Ты сделал гораздо больше, чем сам заметил, — отозвалась Оля. — И всегда делаешь. Верь в себя.        Волнение теплилось и жглось где-то в кончиках пальцев, смешиваясь с трепетным, искристым счастьем, и Йорек не мог ничего поделать с улыбкой, сиявшей на всё лицо, и только радовался, что его не видно толком со столь близкого расстояния.        Холодно больше не было.