Deaf Encounters

Через неделю и еще один вопрос.

— Я рада, что ты познакомишься с моей матерью, Кларк, — Лекса радостно кивнула ей, и как бы ей ни хотелось взять ее за руки, она просто позволила ей говорить. — Я знаю, что нервничаю, потому что так оно и есть, но это будет хорошо, — потом ее подруга улыбнулась и повела их к себе домой. Открыв дверь, Кларк была встречена шумной музыкой и женщиной, которая уже кричала прямо на Лексу. Которая, конечно же, не могла слышать и все еще улыбалась ей, в то время как голос, казалось, стал ближе. — Александрия! Кто это? Зачем тебе приводить кого-то домой, если ты знаешь, что у меня плохой день на работе? — Эта женщина — мать ее подруги, обвинила ее, сильно ткнув Лексу в грудь. Девушка отступила на шаг, одарила ее легкой улыбкой и подтолкнула подняться наверх, но Кларк уверенно взяла ее за руку. — Я Кларк, подруга вашей дочери. Почему вы только что положили на нее руку? — спросила она, зная, что Лекса не может читать по ее губам под таким углом. — Она моя дочь, как ты и сказала, — самодовольно ответила женщина, и Кларк в гневе стиснула зубы. Теперь она знала, что именно ее мама причинила боль Лексе, и ее бесило, что она причинила боль собственной дочери. — Вам повезло, что я… — Повезло в чем, маленькая девочка? О, Кларк. Я так устала от вас, дети, — горечь в ее голосе заставила Кларк вздрогнуть. Ее сердце бешено заколотилось, когда она поняла, что именно эта женщина вырастила Лексу. Как, черт возьми, Лекса может быть такой замечательной с кем-то вроде этого? Это заставило ее еще больше гордиться своей подругой за то, что она такая, какая есть. — Я звоню в полицию по поводу вас. — С этими словами она вывела Лексу из дома и продолжала идти, пока они не оказались у ее собственного дома. Успокоившись, она наконец повернулась к Лексе, и ее сердце разбилось, когда она увидела непролитые слезы в ее глазах. Внезапно она понимает, что, должно быть, напугала Лексу тем, что буквально вытащила ее из собственного дома и потащила вниз по улице, не глядя на нее и не разговаривая, а просто потащила. — Детка, все в порядке. Извини, — показала она, держа лицо Лексы. Лекса с трудом сглотнула, прежде чем кивнуть. — Окей, — сказала она вслух, и при звуке ее голоса порхали бабочки, как всегда, когда Лекса решается заговорить. Она покраснела от собственного голоса и прижалась легким поцелуем к щеке, надеясь успокоить ее еще больше. Кларк провела их внутрь, где они счастливо сидели за ее стойкой, делая бутерброды, чтобы поесть. Когда все было сказано и сделано (после того, как Кларк улизнула, чтобы позвонить в полицию), она усадила Лексу. — Нам нужно поговорить, хорошо? — Глаза Лексы чуть расширились, прежде чем она выпрямилась на диване и немного отодвинулась от нее. Кларк быстро покачала головой и снова придвинулась к ней. — Нет-нет. Ничего плохого, клянусь. — Она подождала, пока Лекса кивнет, и продолжила: ее жесты были не так хороши, как у Лексы, но она знала, что ей не нужно делать перерывы между словами, как Лекса делала с ней. — Это твоя мама делает тебе больно. — Лекса хотела было прервать ее, но Кларк оборвала ее нерешительным взглядом, словно призывая отрицать это. — В ту секунду, когда мы вошли, она кричала, Лекса, спрашивала, кто я такая, и просто была… — она замолчала, пытаясь вспомнить, но не смогла. — Сукой, — она говорила вслух, наблюдая, как губы Лексы слегка скривились. — Да, она такая, а потом так сильно тебя ткнула. Она вообще знает, что ты глухая?! Она кричала на тебя, не замедляя речь и не жестикулируя. Она вообще знает язык жестов? Я не могу поверить, что ты это терпишь. В любом случае, я должна тебе сказать… я позвонила в полицию. При слове «полиция» Лекса вскочила с дивана и завопила. — Что?! Что ты сделала?! — Кларк упала бы в обморок от ее голоса, но она знала, что только что сделала что-то действительно неправильное в глазах Лексы. — Лекса! Пожалуйста! — Потом она поспешно показала: — Я должна была! Твоя мать причиняет тебе боль. Она ненавидит тебя, Лекса! Не сердись на меня за то, что я пытаюсь спасти тебя. Пожалуйста, — умоляла Кларк, наблюдая, как гнев растет в зеленых глазах ее подруги. — ДА ПОШЛА ТЫ! — раздраженно бросила Лекса и, разбив себе сердце этими двумя словами, бросилась вон из дома. Кларк сидела на диване, чувствуя себя опустошенной и потерянной. Она знала, что сейчас ей лучше не гнаться за Лексой, девушке нужно время. Чувство вины грызло ее за то, что она сказала Лексе, что ее собственная мать ненавидит ее, но это была правда, и она должна была знать. Ни одна мать не скажет: «Я так устала от вас, дети», если только она не ненавидит… Ну, кажется, все. Блондинка больше всего на свете надеялась, что их отношений будет достаточно, чтобы Лекса вернулась домой и посмотрела правде в глаза. Она действительно надеялась… потому что знала, что любит эту девушку.

***

      Лекса протопала вниз по улице, уверенная, что ее шаги были громче, чем нужно. Она не могла поверить, что Кларк только что сказала ей, что ее мать ненавидит ее. Ей, блядь, не нужна была Кларк, чтобы сказать ей это. Как она могла не знать? Эмори бьет ее, кричит и визжит, все время зная, что Лекса не может ей помочь, она даже не слышит ее, она ничего не может сделать. Но как Кларк могла быть настолько глупа, чтобы позвонить в полицию? Теперь ее мать, вероятно, будет арестована. При этой мысли у нее упало сердце.       Конечно, Эмори не была ее любимым человеком, но это была ее мать. Женщина, которая научила ее ходить, говорить и петь. Эмори учила Лексу есть только нужные ягоды с незнакомых кустов, избегать людей, просящих о помощи с потерявшейся собакой, и все такое. Она научила Лексу любить. Когда Лекса оглохла, Эмори даже научила ее ненавидеть. Эмори научила ее жить. Не имело значения, что произошло между ними, потому что именно это и было между ними. А теперь Кларк все испортила. Сирен она не слышала, но, подойдя ближе, увидела мигающие красные и синие огни у своего дома. Ее мать стояла во дворе, размахивая руками и брызгая слюной. Перед домом стояли две полицейские машины и «скорая помощь», и сердце ее сжалось от страха. — Александрия! — кричит ее мать, она читает это по губам, как будто мать зовет ее на помощь. И она это делает. Лекса срывается в бег и протискивается между полицейскими, приближающимися к ее обезумевшей матери. Она начинает бешено им жестикулировать, надеясь, что они поймут. — Пожалуйста, пожалуйста, остановись! Вы нас не знаете! У нас с мамой все в порядке. — Брюнетка повторяла это снова и снова, но офицеры смотрели на нее так же, как будто у нее было три головы. Наконец к ней подошел фельдшер и, схватив ее за руки, чуть ли не силой потащил прочь. Она протестующе заерзала, не веря, что этот санитар обращается с ней по-мужски и оттаскивает от собственной матери. Они не слушали ее! — Стой! Отвали, черт возьми! — Наконец закричала Лекса, чувствуя, как хриплый горловой голос срывается на лай. Мужчина отпустил ее с широко раскрытыми глазами, как будто не знал, что она вообще может говорить.       Как смеют эти люди обращаться с ней так, будто она не человек? Проклятые люди. Она оттолкнула его, отступая назад к Эмори, которая тоже смотрела широко раскрытыми глазами, но с нежной улыбкой на губах и протягивала руки. Лекса осторожно шагнула в объятия матери, инстинктивно колеблясь, прежде чем крепко обнять ее. — Моя девочка. Моя милая девочка. — Лекса почувствовала, как мама бормочет ей в волосы какие-то слова, сама не зная, какие именно, но это объятие было самым близким за все время, что она провела с матерью. — Видите? Вы, тупые офицеры, ничего не знаете. Слышу звон — да не знаю, где он. Как тот мальчик, который кричал «Волк». Дети такие манипулятивные. — Лекса почувствовала, как дыхание матери ударило ее, когда она заговорила, и запах спиртного внезапно стал невыносимым, когда она заметила состояние Эмори. Глаза у женщины были красные, налитые кровью, а под ними — мешки. На ней была свободная футболка для питья, испачканная таким количеством алкоголя, что от нее воняло, и Эмори сжимала Лексу в объятиях, как будто она могла упасть. Брюнетка отпустила маму, задержавшись на секунду, чтобы посмотреть ей в глаза, когда она произносила свою короткую речь, но руки Эмори притянули ее обратно, сильно и больно прижав к груди. Она медленно поняла, что не может дышать, и попыталась отстраниться. — Мэм, отпустите ее. Пока никто не пострадал. — Офицеры подошли к ним быстрее, один из них направил на женщину электрошокер. — Ты что, не понимаешь? Моя дочь бросила меня! Моя Александрия уже много лет не разговаривает со мной, потому что заболела. Я позволила ей заболеть. Я дерьмовая мать, не так ли? Теперь я ненавижу детей, потому что мой ребенок бросил меня. Моя бедная девочка. — Лекса уже начала терять сознание и начала сопротивляться тому, что Эмори держала ее, но тут мама обхватила ее спереди и прижала руки к горлу, сжимая изо всех сил.       Лекса выпучила глаза и упала на колени, пытаясь высвободить из рук матери. Она была в нескольких секундах от потери сознания, но затем офицеры начали действовать, один схватил Эмори прямо над ней, сбив Лексу на землю вслед за ним, в то время как другой быстро оттащил ее, передав ее медикам и помогая усмирить ее снова. — Ты в порядке? Ты можешь нормально дышать? — тщетно спрашивал мужчина, пока она пыталась отдышаться и просто продолжала тыкать в нее своим стетоскопом. Она была вне себя от злости, но, черт возьми, ее сердце тоже было разбито. «Должно быть, я дура», — сердито подумала Лекса. Как она могла поверить, что мать когда-то была на ее стороне? Эмори всегда была только на своей стороне. И все же она жалеет, что не услышала слов, которые только что произнесла ее мама, зная, что это дало бы ей достаточно топлива для завершения, если бы она услышала злые слова, которые она наверняка выплюнула.       Наконец у Лексы перехватило дыхание, и она в смутном оцепенении наблюдала, как ее мать заставили встать, надели наручники и посадили в полицейскую машину. На самом деле, все после этого было как в тумане. Она обнаружила, что сидит в полицейском участке некоторое время, прежде чем переводчик смог спуститься, и наконец, сидя в маленькой белой комнате, Лекса рассказала им все о том, что Эмори делала с тех пор, как ей было 10 лет. Ее спираль гнева, пьянства, насилия. В конце концов, она была уверена, что решила судьбу своей матери. Но это не заглушило боль. Синяки на шее или разбитое сердце из-за того, что ее обидела и предала женщина, которая должна была любить ее.       Кларк была права. Ее красивая, заботливая подруга была права, и она это знала. Брюнетка была не права, что вела себя с ней так ужасно, и даже если бы она извинилась, было бы уже слишком поздно. Кто прощает человека, когда он говорит: «Пошел ты»? Эти ужасные слова влекут за собой столько ненависти и яда, в то время как у Кларк за спиной не было ничего, кроме любви. Ее охватил ужас, но она продолжала сидеть, пока не стемнело и звонки телефонов в полицейском участке не превратились в фоновый шум. Лексе пришлось ждать, пока кто-нибудь придет и заберет ее, но кто? Эмори отдалилась от родителей, поэтому у Лексы не было возможности связаться со своими единственными родственниками. Не долго думая, она решила позвонить Индре по видеосвязи. Пока она умоляла и умоляла ее по телефону разобраться в ситуации, Индра согласилась взять ее к себе. Эмори и Индра не ладили с самого начала. Когда Лекса начала работать в «Глухих встречах», ей пришлось раскрыть все свои личные проблемы с этой женщиной, потому что наличие алкоголички, жестокой матери означало, что Лекса появится с синяками случайно или, возможно, вообще не появится. Индра видела, что она была хорошим ребенком, и дала ей шанс. Теперь Лекса только надеялась, что это будет не последний раз.       Сразу после одиннадцати вечера Индра вошла в двери станции. Ей нужно было закрыть ресторан, и Лекса все поняла. Кроме того, она не возражала против ожидания. Это было ошеломляюще. Что-то, в чем она отчаянно нуждалась и все еще нуждается после своего дня. Индра почти ничего не говорит, только обнимает ее и говорит, что ей лучше уйти, а потом ведет обратно к машине. Когда они снова подъезжают к дому, где поднимаются по лестнице в дом Индры, ее охватывает изнеможение. Прежде чем рухнуть на мягкий плюшевый диван, она достает телефон, чтобы отправить короткое сообщение. Лекса 23:33: — «Вчера ты была права, но мне нужно время.»       Потом она выключила его и убрала в ящик бог знает на сколько времени. Все, на чем Лекса хотела сосредоточиться, — это школа, работа и, может быть, просто пришло время для операции. Вскоре после того, как Кларк засыпает, ее ответ остается незамеченным, поскольку она мечтает о будущем. Кларк 23:40: «Я буду ждать тебя.»