Свобода, равенство, братство 35

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Декабристы, Союз спасения (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Сергей Муравьёв-Апостол/Михаил Бестужев-Рюмин
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Драббл, 1 страница, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: XIX век Ангст Горе / Утрата Драма Канонная смерть персонажа Намеки на отношения Несчастливый финал Смерть основных персонажей Согласование с каноном Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Он сверлит тебя взглядом, желая запомнить всего. Усталые глаза, тонкий нос, горький изгиб губ, засаленные пряди на потном челе - всю твою красоту. Он хочет, чтобы твой образ навсегда остался в его голове, ведь совсем скоро его насыщенная жизнь оборвется, как и твоя, и перед темнотой он хочет видеть т е б я.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

.

16 января 2020, 17:46
Стоишь. Смотришь. Смотришь на него и понять не можешь, что чувствуешь. Хочется подскочить к нему, обнять крепко-крепко, прижать его к себе. Прижать, успокоить, сказать, что все хорошо. Пусть и не победили, черт с ним. Лишь бы Мишку не трогали. Он плачет. Ему больно. Страшно. Ему едва исполнилось двадцать пять. Помнишь прошлый день рождения? Напились, чуть не подрались. Всяко лучше, чем в казематах. Лучше, чем мертвыми. Стоишь. Смотришь. Обнять бы его, прижать к себе, успокоить. Потрепать по светлой голове, чмокнуть в нос, утереть слезы, и пусть снова дремлет в твоих руках. Дремлет, а в голове его роятся самые добрые мысли. Не война, не стрельба по братьям, не эшафот, черт его побери, не петля на его тонкой шее, не кандалы на бледных руках с разбитыми костяшками — не это. Он плачет. Он не винит тебя, обещавшего победу. Он не винит Николая, потому что не думает о нем. Он сверлит тебя взглядом, желая запомнить всего. Усталые глаза, тонкий нос, горький изгиб губ, засаленные пряди на потном челе — всю твою красоту. Он хочет, чтобы твой образ навсегда остался в его голове, ведь совсем скоро его насыщенная жизнь оборвется, как и твоя, и перед темнотой он хочет видеть т е б я. Стоишь. Смотришь. Хочется подбежать, сгрести в охапку и утешить. Хочется кричать. Что ты крикнешь? «Не плачь, Мишка! Ради благого дела гибнем! Ради России, ради русского народа!». Но ты молчишь. Что еще крикнешь, Муравьев? Скажи еще, чтоб не расстраивался. Будто он не знает, ради чего гибнет. Но он гибнет, будучи прекрасным юношей, и гибнет он из-за тебя, Апостол, ибо это ты его затащил в гиблое дело, в которое вдруг поверил. Возле твои товарищи, но ты смотришь на Рюмина. А что он? Он плачет. Он, наверное, зарылся бы в твои объятия, поделился какой ребяческой мечтой или сказал очередную глупость, а ты бы назвал его как-нибудь любя и притянул бы к себе. Но ты стоишь и смотришь. Потому что ничего не можешь сделать. Потому что уже сделал и винишь себя. Тебе не жалко себя, тебе жалко Бестужева. А он плачет. Хотел бы проститься, но он не может шевельнуться. Ты смотришь, как на него натягивают мешок, и его голубые, как бескрайне теплое море глаза скоро навсегда сомкнутся. Ты не услышишь его голоса, не почувствуешь его касаний и сам более не коснешься. Бестужев в мешке. Ты теперь тоже. Плачешь и смотришь на ткань, сквозь которую больше не видно ничего. Ты чувствуешь петлю на своей шее, но думаешь о своем милом Мишеньке. И винишь себя. Доски улетели из-под ног. Воздуха нет, острая боль в шее, но все, что тебя волнует — хрип Мишки, что ты слышишь поверх своего, Мишки, которого ты любишь, и которого ты больше никогда не увидишь и не услышишь. liberté, egalite, fraternité…