I heard you fuck everyone who want. Fuck me too.

      Он хочет.       Это видно по глазам с чересчур ярким блеском и голодным взглядом, по губам, что блещут от большого количества слюны, и языку, массирующему щёку изнутри круговыми движениями, по рукам, сжатым в кулаки от напряжения, и по ёбаному бугорку, который не прикрыт от слова «совсем».       Чимин, на самом деле, тоже дико хочет. Уже давно. Наверное, ещё со школы. Хочет коснуться этих невозможных рук, провести пальцем по венам и посмотреть, как они будут вздуваться от бурлящей крови. Хочет целовать эти рубиновые губы с хрусталиками влаги до беспамятства, до помутнения рассудка. Хочет разорвать тряпки, насмехающиеся над ним каждый чёртов день, и узнать, что сокрыто под ними. Хочет ласкать языком каждый миллиметр этого тела и подарить столько удовольствия, чтобы сам Мин Юнги стонал под ним. Он жаждет этого парня так сильно, как жаждет воды человек, не пивший уже неделю. Поэтому, как только дверь за брюнетом захлопывается, а замок щёлкает, Чимин себе ни в чём не отказывает, налетает хищником, прибивая к стене, и целует остервенело, так, чтобы до крови и полного контакта. Юнги шипит змеёй и кусает в ответ, вынуждая Пака проскулить течной сукой от желания, которое, блять, вот-вот расхерачит его к чёртовой матери.       — Это моя игра, Чимини, и я трахну тебя, только если ты будешь играть по моим правилам, — он говорит это низко, с придыханием, на ухо, сжигая его, наверное, к херам своим дыханием.       Чимин проскуливает в шею что-то неразборчивое, но Юнги понимает, что тот против ничего не имеет. Он прижимается своим телом к чиминову так тесно, что ни один атом не проскочит, воздух вокруг накаляется и, кажется, скоро задымится. Когда он целует, наступает конец света для Пак Чимина, потому что нельзя так ахуенно целоваться, так чувственно сминать чужие губы, так жадно пить с них влагу, так дико, по-животному кусать до крови, а потом нежно зализывать раны. Нельзя, потому что Чимин перестанет быть человеком, станет водой, пантерой, трупом, да чем угодно, но уже не собой. Чимин льнёт ближе, тянется руками к Юнги, и стоит им его достигнуть, грубо притягивает за шею, давя на затылок, чтобы глубже, теснее, ярче. Проталкивает язык в чужой рот под аккомпанемент шипения брюнета и по настоящему питается Мином.       Юнги больно прикусывают его за язык, потому что охуел, честное слово. В планах Мина было ещё как минимум несколько минут прелюдий, но этот паренёк настолько настойчив, что, похоже, сам его скоро трахнет. Хотя это вряд ли. Чимин своими безумными красивыми глазами с поволокой так смотрит, что внизу пиздец как сильно тянет и колом встаёт. Этот малец со своим блядским языком и высокими стонами сведёт скоро прославленную выдержку Мин Юнги на полное «нихуя».       — Правило первое, — почти рычит Юнги, пока Чимин дурачком на него смотрит и никак пелену возбуждения с глаз содрать не может, — никакой инициативы.       — Но, — обиженно хочет что-то вставить парень, но в глазах напротив столько власти и силы, что тело само собой подчиняется, а в голове бегущей строкой желание стечь, блять, к его ногам срочно.       Юнги несдержанно стягивает с Чимина футболку и посылает её к черту, как и в последствии свой рассудок, потому что, боги, этот парень вообще возможен? Юнги видел много обнажённых людей, как парней, так и девушек, стройных и пухлых, с выпирающими ребрами и нет, но Пак Чимин выглядит, как самое настоящее искусство. Он безумно стройный, с талией, как у балерины, и проглядывающимся прессом, рёбра выпирают не слишком заметно, но ровно настолько, чтобы радовался глаз и появлялось желание провести пальцами по этой ряби, сопровождая мелкими укусами. Кожа у парня оттенка светлого золота, которое при отсутствии света темнеет и заменяет этот самый свет. Юнги завороженно оглядывает чужое тело, мужскую сильную грудь, и... Блять. В свете лампы сверкает маленький кусок металла, приколотый к тёмной бусинке соска. И это, сука, конец, потому что Мин Юнги срывается и резко припадает губами к этому божеству. Чимин обжигается от жара чужого языка и со стоном чувствует зубы, оттягивающие маленькую серёжку. Юнги играется с соском с издевательским наслаждением, улавливая каждое вздрагивание чужого тела, каждую мурашку на коже и каждый жаркий выдох. Вкус железа на языке просто головокружительный, брюнет не устаёт прикусывать несчастную бусинку, вызывая чуть ли не блаженные крики у Чимина. Того от каждой махинации подбрасывает, как на электрическом стуле.       — Чёрт, я...— Пак прерывается на высокий стон, который заглушается чужими губами, от которых парень не может сдержать сладкого мычания.       Мин целует его так, что звёзды всего космоса сверкают перед глазами без устали, хаотично бросаются врассыпную, словно искры. Фалангами пальцев Юнги зажимает соски и прокручивает их на подобии выключателей. Чимин рад бы ему сообщить, что он итак включён и заведён уже на полную мощность, но из губ непрерывно вылетают только очень неприличные звуки и слова.       — Юнги... — Чимин запрокидывает голову и сглатывает жадно, — Пожалуйста... — парень поднимает на него свои дьявольские глаза, показывая, что он весь во внимании, и проводит языком по ореолу соска. Пак от сего действа закусывает губу и мычит совершенно порнушно, настолько, что Юнги не выдерживает и толкается в собственную ширинку.       — Чёрт, хорошо, — соглашается парень хрипло и тянет за руку вглубь своей квартиры.       Чимину абсолютно поебать, куда его сейчас тащат, потому что это «чёрт, хорошо» уже обещает ему что-то невероятно охрененное. Он осознаёт всё с огромным трудом, словно через метровый слой бетона, который сверху обильно покрыт грунтом и заасфальтирован. Он держится за руку Юнги отчаянно крепко, потому что сейчас это — единственная удерживающая его в этом мире вещь, не отпускающая в ёбаное небо на крыльях любви. Вскоре Чимин лопатками чувствует шероховатую поверхность постели, видимо, Юнги толкнул его, на что парень лично претензий совсем не имеет, а после его накрывает чужое горячее тело...и блять...обнажённое.       — Сука, — Чимин закусывает губу, улыбаясь, как наркоман, когда чувствует вновь эти невозможные губы на своём теле. Его чертовски пьянит тот факт, что Мин Юнги обнажён сейчас перед ним и целует не какую-то очередную пассию, а именно блядского Пак Чимина, который ждал этого пиздец как долго.       — Не ругайся, а то отшлепаю, — усмехается Юнги откуда-то снизу, стягивая с брюнета джинсы вместе с боксерами.       — Как ты мне, блять, предлагаешь не ругаться, когда я, сука, сейчас сдохну от возбуждения, — не успевает Чимин прошипеть эту фразу в губы третьекурсника, как его резко переворачивают, вдавливая лицом в бельё, и звонко проезжаются ладонью по ягодице.       Чимин раскрывает губы в крике и мычит задушенно, чувствуя, как внезапно стало мокро внизу, всего лишь от отрезвляющего шлепка, что вкупе с болью приятный безумно. Блядство, он всё-таки кончил, не успев показать Юнги, насколько он хорошо растянут и смазан для него.       — Я же предупреждал, — усмехается Мин, оглаживая место удара медленными круговыми движениями. Его фаланга случайно задевает хвост пробки, и парень сзади замирает.       Чимину сейчас вдруг становится очень страшно, что Юнги вдруг рассмеётся, съязвит, что он извращенец, или, чего хуже, пошлёт, сказав, что всё это был наёб, и ему эта игра надоела. Но парень чувствует повторное прикосновение к пробке, и мысли в голове с хлопком испаряются. Чужие пальцы обхватывают кончик и медленно тянут за него наверх. Стеночки неприятно растягиваются, а после внутри образуется пустота, которая становится неуютной и непривычной, из-за чего Чимин ёрзает, а из его прохода начинает обильно течь нагретая смазка.       — Оу, да ты под завязку, малыш, — удивлённо шепчет Юнги, собирая пальцами жидкость.       Чимин ничего на это не отвечает, только матерится в подушку, сгорая от стыда.       — Так сильно желал меня? — воркующе тянет Мин, пригибаясь к чиминову уху и опаляя ушную раковину жаром дыхания.       Чимин оставляет и это без ответа, потому что да, блять, чертовски желал, каждый ёбаный день. Похоже, брюнет это понимает и сам, а потому вжикает молнией и говорит едва слышно:       — Я тебя тоже.       И Пак даже поднимает полное шока лицо с кучей вопросов на лбу, но переспросить не успевает, выгибаясь до хруста.       — Мин, сука, Юнги, хоть бы предупредил! — стонет Чимин, сжимая глаза до звёздочек, потому что этот долбаный Мин Юнги в нём и это так ахуенно, как не было ещё никогда.       — Не ругайся, детка, ты давно к этому был готов, не ври, — Юнги довольно воркует сверху, ласково оглаживая ягодицу, а потом толкается снова.       Чимин скулит, как сука, и сжимает в кулаках простынь, да до того сильно, что та грозит лопнуть под пальцами, образуя нелицеприятные дыры.       — Не буду, — обещает Пак и толкается назад сам, пуская мгновенную сладкую судорогу по организму и от неё высоко простанывая.       — Никакой инициативы, малыш, ты забыл? — усмехается этот демон и резко входит до упора, чем выбивает Чимина из колеи просто нахрен, затем сбивается на быстрый темп, одновременно с этим больно шлёпая по ягодицам с характерным звуком, разносящимся по всей комнате.       У Чимина от столь резких движений чуть ли не теряется рассудок и крики вылетают совершенно животные. «Соседи точно порадуются», — смеётся про себя Чимин, стреляя на простынь спермой. И от этого ошеломительного оргазма у него в глазах темнеет, а тело расслабляется, и весь Пак Чимин превращается в одну сплошную жидкую массу, что не остаётся незамеченным Мином.       Юнги больно тянет за волосы назад, грубо насаживая на член. У него толчки размашистые, ровно по простате бьют, словно весь блядский Чимин из неё состоит и промахнуться не представляется возможным; резкие, они выкачивают воздух лучше насоса, вот только на новый скупы ужасно, а потому разбирайся, мальчик, со своими лёгкими сам и учи их работать. Чимин буквально задыхается: он из-за постоянных стонов вдыхать не успевает и глохнет от собственного голоса. Но он совершенно не против сдохнуть здесь и сейчас, унеся с собой на тот свет эти воспоминания, которыми явно потеснит дьявола в извращённости.       Он не запоминает тот момент, когда его заполняет чужое семя, тем более не помнит, сколько раз успел спустить сам, но ощущение чужого торса, прижимающегося к его спине, и мягкого поцелуя в шею с тихим «люблю» — запечатывает в памяти максимально крепко и засыпает с глупой улыбкой и ответным «я тоже».