Птицы певчие

Юнги, сидя перед зеркалом, заученно улыбался, пытаясь отыскать в этой ухмылке хотя бы каплю искренности. «Нет, партии в фильме исполнены не мной. Не думаю, что мой жених поймет, почему я пою не только для него». Снисходительная, чуть усталая улыбка. «Да, мне часто присылают аудиозаписи своего пения. Это очень мило. Мы часто прослушиваем их вдвоем, и он обычно говорит после каждой, что если бы не я, он бы ушел к поющему». Легкий смех, наклон головы вбок. Получается неестественно. Он устал от этого тура, за время которого приходилось постоянно лгать, и с нетерпением ждал, когда сможет уехать отдохнуть. В этот раз он изменил себе, выбирая не отдаленный остров в жаркой стране, а переполненный людьми Нью-Йорк, в надежде, что там его никто не знает. Юнги нужна была разрядка как глоток свежего воздуха. В Корее, весь опутанный ложью, он задыхался от ощущения пустоты и одиночества, не спал ночами из-за нарастающего чувства тревоги и упорно искал во всем подвох. Иногда заставить себя поверить, что люди вокруг не хотят поймать его на лжи, было слишком сложно. Юнги старательно искал себе пару с шестнадцати, когда впервые скачал программу для записи голоса на компьютер в надежде, что на его пение кто-то отзовется. Он даже ходил на вечеринки, посвященные знакомствам, но все попытки были тщетны. Юнги пару раз слушал свои записи, каждый раз неизменно оставаясь недовольным. Он даже брал занятия по вокалу, предполагая, что это повысит его привлекательность среди альф. Но из раза в раз находились только те, кто был не против провести всего одну ночь вместе, а потом разбежаться. Со временем Юнги перестал отказываться от приятных встреч, но сократил их возможность до минимальной — учитывая определенные успехи в съемках, он уже не мог встречаться с каждым симпатичным альфой, который откликался на его анкету. А с момента, когда Юнги в отчаянном жесте объявил о наличии жениха, встречи с альфами в Корее и вовсе прекратились. Теперь он искал мимолетные связи только за пределами страны, в которой о нем знали практически все. Там все было проще. Никто от него ничего не ждал. И никто не знал, что он на самом деле он очень одинок. Каждая пресс-конференция заканчивалась примерно одинаково, и Юнги, сняв макияж и помывшись, сразу же заснул, оказавшись в кровати номера отеля — утром его ждал долгий перелет в Нью-Йорк, где он наконец-то отоспится и отдохнет. Его обычно не заботило то, что фильмы с ним редко выходили в мировой прокат, а сейчас он и вовсе был этому рад. У него было достаточно средств, чтобы просто отдыхать, не заботясь о тратах. Первая неделя прошла слишком быстро, чтобы Юнги успел расслабиться настолько, чтобы проявлять активность помимо той, ради которой приехал в Америку. Впервые выйдя вечером не в клуб, Юнги решил прогуляться до набережной, посмотреть на Гудзонский залив вблизи. Вокруг было много людей, большая часть из которых представляла собой туристические группы, и Юнги зашел в ближайшую кофейню, заказывая себе небольшой ужин. Дождавшись закрытия, он неспешно пошел вдоль набережной, встречая все меньше и меньше людей, пока не оказался в гордом одиночестве неподалеку от моста, где и остановился, опираясь на ограждения. — Я вас напишу! Юнги озадачено обернулся, смотря на высокого корейца, стоящего чуть поодаль с широко расставленными ногами, одной рукой в кармане, а второй протянутой в направлении Юнги. Лицо парня казалось неуловимо знакомым, и Юнги недолго пытался вспомнить, кто это. Ничего не вышло, и он огляделся — на пирсе не было больше никого. — Обычно в Корее мне платят, чтобы даже сфотографировать. — Обычно мне тоже везде платят, чтобы я кого-то написал. А сейчас мы не в Корее, поэтому это было бы идеальным решением сделать все бесплатно на чистой инициативе. Юнги пожал плечами, опять оборачиваясь к заливу. Все же этот кореец казался знакомым, но он не назвал Юнги по имени, а если бы знал, то обязательно бы обратился. Явных врагов у Юнги не было, а значит, пока можно было сильно не волноваться. — Один портрет для вас, другой для меня, господин Мин. Если не понравится, свой можете сжечь. — Вы так настойчиво просите, а я вас даже не знаю, — Юнги отодвинулся от подошедшего парня, пытаясь увеличить дистанцию между ними. — Ким Сокджин. Свободный художник. В Нью-Йорке с выставкой лучших работ по мнению критиков. Десять лет в индустрии искусства, пишу уже шестнадцать лет. Достаточно? Теперь стало понятно, откуда Юнги было знакомо его лицо. Действительно довольно известный в Корее художник. Пусть немного экстравагантный, слишком яркий и сложно управляемый, он стал не только ведущим дизайнером одного ежеквартального вестника искусства, но и был амбассадором нескольких малоизвестных фирм. Впрочем, на этом знания о Ким Сокджине у Юнги заканчивались. Но даже этого было достаточно, чтобы Юнги без должного опасения согласился пойти в галерею, где выставлялся Ким. Идти было далеко, но Юнги совершенно не хотел оказываться с Кимом в одной машине. Галерея — пожалуйста. Но машина — слишком тесное место. Впрочем, довольно скоро Юнги пожалел о своем решении. Ким говорил много, старательно шутил и сам над своими же шутками и смеялся. Некоторые шутки приходились Юнги по душе, другие были слишком несмешными. Но даже так Ким не был похож на того, кто искал внимание Юнги только по той причине, что тот снялся в паре-тройке удачных фильмов, один из которых вышел на мировую арену, а другие прочно занимали лидирующие места прокатов. По пути Ким предложил купить что-нибудь перекусить, заставив этим самым оторваться Юнги от мыслей, ведущих его в сторону дома. — На голодный желудок позировать плохо. — Позировать всегда плохо, особенно, если это не фотография, а портрет. Все еще не понимаю, зачем согласился на ваше предложение. — Из любопытства, господин Мин. Юнги хотел было возразить, что любопытство ему не свойственно, но назвать точную причину, отличную от выбранной Кимом, парень не мог, как бы его это не устраивало. Впрочем, дальнейшее обсуждение было быстро прекращено — оба они принялись жевать, словно это был их лучший полночный ужин. Как бы они не старались, но не успели съесть все, к тому моменту, как добрались до галереи. Охрана запустила их без особых проблем, как только увидела Кима. Проблемы начались позже, когда художник стал искать подходящее освещение и переносить за собой весь свой скарб творца. Юнги со внутренним напряжением рассматривая картины на стенах. Часть из них он видел в журналах об искусстве. Часть в интернете. Что-то предстало перед ним впервые, но все же Юнги терялся среди картин. — Дадаизм слева, символизм справа. Сейчас я склоняюсь к гиперреализму. — Никогда не понимал, зачем делать смешанные выставки. — Никогда не понимал тех, кто это понимает. Присаживайтесь здесь, это будет быстро. Наблюдать за тем, как Ким работает в полной тишине, было поразительно. То есть, Юнги и до этого видел работу настоящих мастеров, но сейчас он, оказавшись один на один с Кимом среди его же картин, чувствовал себя голым. В ином смысле, чем голым в постели с другим. Складывалось впечатление, что один цепкий взгляд Ким Сокджина мог заглянуть в самую душу. — Вам некомфортно? — Ким сосредоточенно смотрел на холст перед собой. — Сделаем перерыв? Юнги был благодарен за возможность передохнуть, поэтому сразу поднялся, разминаясь и потягиваясь. Он избегал того места, где стоял мольберт. Когда Ким решит, тогда покажет, а пока Юнги просто ждал и с любопытством смотрел, как Ким менял один холст на другой, куда более внушительного размера, после чего включает принесенную колонку. — Первый закончу позже. Не волнуйтесь, господин Мин, этот портрет будет только для меня. Не на продажу. Второй, как договаривались, ваш. Можете продать, можете выбросить. Я бы хотел, чтобы он висел у вас или хотя бы стоял где-нибудь среди вещей. Работа над вторым портретом заняла больше времени, и Ким даже отпустил Юнги, перед этим взяв адрес отправки, и обменявшись телефонами. Как так получилось, что Юнги без опасения выдал почти всю важную информацию, он не совсем понимал. Хуже всего было то, что он не мог вспомнить, чья инициатива была обменяться номерами. Юнги очень надеялся, что первый это предложил не он. Какой был бы стыд. Одно дело, если бы это был не кореец, а кто-то, кто не мог получить информацию о Юнги в свободном доступе. С другой стороны. В чем была проблема? В том, что ходил пущенный им же слух, что у Мин Юнги есть жених? Это был крайне деловой обмен контактами. Именно так Юнги и думал, когда увидел номер Кима на дисплее мобильного. Пережив первую секунду острого нежелания ни с кем говорить, с которым он сталкивался во время каждого звонка, Юнги взял трубку, слушая уверенный тон Ким Сокджина с другой стороны. Он извинялся, что не успевает закончить с картинами, так как завтра возвращается в Корею, где продолжит работу. — Мы можем встретиться? Хочу еще раз посмотреть на ваше лицо вживую. — Мне нужно время собраться. — Как насчет обеда в отеле, где вы остановились? — Не раньше четырех, — Юнги обернулся на закрытую дверь спальни, за которой спал его ночной визави. — Вы успеете? — Давайте в три? — Постараюсь. Юнги отключился, скидывая название отеля и его адрес. Ему самому еще предстояло вернуться в свой номер, но до этого тоже нужно было найти хотя бы свои трусы, а не этого парня. Юнги старался не шуметь, и успел уйти до того, как проснулся снятый на ночь альфа. Необходимость говорить с ними по утрам тяготила Юнги, и он старался покинуть совместную площадь как можно скорее. Обед с Кимом прошел не так напряженно, как думал Юнги. Тот опять много шутил и улыбался, при этом ненавязчиво делясь с Юнги кусочками мяса, покоряя его тем самым в самое сердце. Сокджин был удивительно милым и действовал так естественно, что Юнги перестал напрягаться, просто поддерживая разговор, и даже почти разочаровался, когда услышал, что Джину уже нужно было ехать. Юнги нравилось в Нью-Йорке, но домой он возвращался с удовольствием и с чувством полного удовлетворения. Почти сразу он получил несколько приглашений на пробы, в основном, в рекламные ролики для международного рынка. Это было не столь необходимо, но сидеть без дела Юнги тоже не хотел. Тем более ожидание известия от Кима просто убивало. — Ваш портрет готов. Но я в Квачхоне. — Я могу подождать, — Юнги мог ждать хоть вечность, он любил свои портреты не настолько, чтобы нельзя было дотерпеть до следующей недели, или когда там Ким собирался приехать в Сеул. — Вы не собираетесь уехать на съемки? В ближайшее время, я имею в виду. Я бы хотел передать его вам лично. — Вроде бы нет. Теперь Юнги начал ждать звонка от Сокджина, хотя и отталкивал от себя эти мысли. Ему действительно понравилось проводить время с ним. Юнги надеялся, что это все закончится дружественной привязанностью, всячески отторгая даже самую малую возможность влюбиться в него. Съемки не особо помогали — неполная занятость дня освобождала место для мыслей, которые так или иначе возвращались к господину Киму. Иногда это просто ужасало. Больше всего его пугала мысль, что из-за такого количества мыслей Юнги мог влюбиться в идеализированный образ Сокджина. Это действительно было бы ужасно. Тем более, Юнги все меньше верил в то, что сможет кого-то привлечь по правилам формирования пар. Встреча с Кимом была назначена через две недели после того, как состоялся разговор. Юнги вначале постарался одеться как можно ярче и более броско, но после того, как посмотрел на себя в зеркало, решил, что пришло время переодеться во что-то более удобное и приятное. — Вы опоздали, господин Ким. — Может быть, Сокджин? Или хён? Или Джин? Мне нравится Джин. — Мне не нравится. Но это не отменяет того, что ты опоздал. — Я долго не мог решить, как одеться. — Зачем ты ездил в Квачхон? — спросил Юнги, когда молчание затянулось, и им принесли мороженое. — На фестиваль в надежде найти вдохновение. Я исчерпал себя на твоих прекрасных, просто великолепно написанных портретах. Вершина моего искусства. Венец творения. — И где они? — Я решил перейти к гиперреализму окончательно, — Джин проигнорировал вопрос, размазывая остатки от клубничного шарика по креманке. — Получается неплохо. Но я не знаю, куда это все можно применить. — Сейчас это популярное направление. Просто стань в этом хорош. — Ты закончил, Юнги? Поехали в студию, я оставил портреты там. Джин был все еще мил, каким Юнги его запомнил в Америке. Его хорошее настроение подкупало, и Юнги чувствовал спокойствие. Ему не нужно было быть вовлеченным в разговор постоянно, хватало только поддерживать Джина в его направлении. Постоянная студия Джина была частью его дома, и она была в куда большем беспорядке, чем Юнги мог представить. Количество разбросанных тряпок, перемазанных краской, и начатых, но незаконченных картин даже немного пугало. — Вот они. Юнги шел сюда с некоторым скепсисом. Следовало ли ожидать, что портреты окажутся лучше, чем выходили самые хорошие из фотографий? В целом, сами по себе портреты были странным способом выражения признания. По крайней мере, так думал Юнги, когда давал свое согласие. Потратить столько времени лишь на то, чтобы сделать художественную копию фотографии. Сейчас же, смотря на тот портрет, который Джин собирался оставить себе, Юнги впервые за столько времени не видел недостатков в своем лице. — И как тебе? — Джин с любопытством заглянул в лицо Юнги, оказываясь почти перед портретом. — Идеализировано, — Юнги старательно сдерживал свой восторг от картины перед лицом. — Теперь посмотри на тот, который я приготовил тебе. В этот раз Джин отошел на достаточное расстояние. Такое поведение заставило засомневаться в том, что Юнги должен был видеть второй портрет. С холста на него смотрел все тот же Юнги, только его лицо было написано ровно на половину. Придвинувшись чуть ближе, Юнги увидел кое-что необычное. Вместо зрачка в глазу была маленькая фигура, обхватившая колени руками. Чем дольше Юнги присматривался, тем сильнее чувствовал, что в этом всем сквозило одиночество, спрятанное за общим благополучием портрета, на котором он улыбался. Юнги отвернулся, до конца не понимая, почему Джин сделал именно так, или зачем он хотел, чтобы Юнги забрал именно этот портрет. — Я сложу его в короб, — Джин справился с холстом быстро, вкладывая его в идеально подходящий по размеру картонный короб. — Ты не спрашиваешь, понравился ли мне этот. — Он не может понравиться, потому что на нем ты видишь настоящего себя. Самоуверенный тон Джина не соответствовал напряженному выражению на лице и резким движениями. Юнги быстро выбросил эти мысли из головы, принимаясь рассматривать работы, вывешенные на стенах, скетчи, зарисовки и этюды. Некоторые из них выглядели странно, другие были очень просты. — Давай я заберу первый портрет. А тебе останется второй? — Нет. Если хочешь, я напишу тебя еще. Но этот портрет останется у тебя, — Джин взмахнул коробом и унес его к выходу. Юнги не хотел признаваться даже себе в том, что его пугал портрет, приготовленный только для него. Наверное, это было потому, что портрет отражал то, как Юнги чувствовал себя внутри, воздвигнув внешнюю стену благополучия. Что знал о нем Сокджин такого, что смог написать этот портрет именно так, а не как на первой картине? От этих мыслей отвлекло несколько фотографий, неожиданно ярко выделяющихся среди написанных картин. — Фотографии у тебя тоже хорошо получаются. Джин встал рядом с Юнги, рассматривая гранат, лежащий на черном блюде. Юнги нравилась четкость и сочность переданных красок, а Джин выглядел подозрительно сосредоточенным. — Вообще-то это не фотография. Я же говорил про гиперреализм. Я тоже считаю, что вышло неплохо. Ты бы такое купил? — Нет, — на самом деле Юнги ответил так, чтобы позлить Джина. Зачем это было ему нужно, он не до конца понимал, но тут же включившийся в спор Джин доставлял определенное удовольствие. Он быстро повелся на ничего не значащий отказ, сказанный не всерьез. Может быть, Юнги и мог бы купить эту картину когда-нибудь. Но пока его волновал только портрет в коробе, который он не знал, куда деть. Дома было тихо и прохладно, и Юнги, не задумываясь, сразу пошел в гардеробную, чтобы надеть что-нибудь теплое. Заказанный на двоих ужин должен был быть доставлен в ближайшие полчаса, и Юнги собирался быть во всеоружии, надевая теплые штаны со слабой резинкой и толстовку, которая по своей цветовой гамме удивительно хорошо подходила тому, в чем несколько раз видел Юнги Джина. Так было гораздо теплее. Юнги с любопытством сунулся в короб, даже не до конца решая, куда разместить портрет. Он не хотел бы, чтобы картину видели другие люди. Идеальным местом оказалась свободная стена в гардеробной, куда Юнги никогда не пускал никого постороннего. Только здесь он мог хранить такую личную вещь без страха.