АК драбблы

- Есть вещи, которые нельзя делать. О которых нельзя даже думать. Он произносит это чётко, уверенно, не сбиваясь и не смущаясь ни на одном слове, так, что становится ясно - он готовился, он подбирал эти слова; это выражение лица, эту морщинку между нахмуренных бровей, может, тренировался перед зеркалом, и он не отводит взгляд - но взгляд его выдает. Ясно, если как следует его знать, и, несмотря на несколько лет, что они не засыпают рядом, не встают вместе, не говорят о каждом дне - он знает. Он пробегается взглядом по его лицу - убеждаясь, и улыбается еще вкрадчивой, еще осторожной улыбкой. Он спрашивает вопросом и больше, чем вопросом - с лёгкостью переворачивая ловушку; цепким капканом, который должен был поймать его самого - так быстро перестающий быть ребенком. - Это какие? - он спрашивает, как если бы не знал, о чём они говорят. Конечно, он знает. Как страшный сон, который нужно рассказать, чтобы он и не сбылся - и все же слишком страшный, чтобы рассказывать. Те, которые он не сможет произнести вслух, не сможет озвучить, не сможет признать - и, значит, так и не запрещённые. *** - Ну как?  - Нормально, - отвечает он без выражения.  Он проходит прямо к кровати, не включая свет, не прося разрешения - и забирается в постель привычно, самым естественным, что только может быть между братьями. Девушка рядом смотрит непонимающе, но он кивает - и она двигается, освобождая место, пуская мелкого устроиться между ними. Уже совсем не маленького, кровать узкая, он толкается коленями и локтями, и сопит так, словно не он лишний среди них троих. Первый раз волнительное событие для любого мужчины; обязательной процедурой инициации, которая должна была произойти раньше - если бы брат был рядом, чтобы удостовериться. Может, раньше бы ему понравилось больше, а может - наоборот, безнадежным случаем безнадежных поэтов. - Девчонки явно переоценены. Он фыркает, прижимаясь лицом к шее, и все смеются - как глупой детской шутке, которая уже никак не может быть детской. Смеётся девушка рядом, смеётся брат, притягивая ближе, и гладит по волосам, как если бы тот нуждался в утешении. Все ещё маленький - понятием, не связанным с возрастом, маленький, каким для него останется навсегда. *** - Ты снишься мне.  Он сознается в этом прямо - до непристойности в том, что не обязано быть непристойным, оставляя липкое неловкое ощущение, от которого ярче горят глаза. - Что же я делаю в твоих снах? - спрашивает он, с улыбкой, склоняя голову набок и уже предвкушая ответ. Вопрос будоражит его, настолько, что ниже звучит голос, и он проводит языком по губам, заглядывая в глаза - ещё не знает, но уже чует, как чуют кровь хищники, чует - готовыми вцепиться зубами. Ему есть, что разорвать - это видно по тому, как отводит он взгляд в ответ, как неуверенно смотрит, чуть хмурясь - больше, чем пытаясь соврать, придумать правильный ответ вместо настоящего - хуже; хуже любых самых грязных фантазий, хуже откровений и даже хуже того, что могли бы они сотворить. Жаждой больше жажды тела и всего, что можно осознать; понять, прочувствовать, принять или объяснить, сужая до слов - превращая в банальное и обыденное, и он не может найти таких слов. - Всё то же самое, - он говорит. *** Тонкий рваный шрам начинается у кости и тянется вверх по лодыжке, расходясь мелкими белёсыми полосами - почти не заметный спустя столько лет, если не знать Он отдёргивает ногу, если касаться его слишком осторожно, смеётся щекотке от ласки и широких движений ладоней и шумно втягивает воздух сквозь зубы, если сжать сильней - отзываясь знакомой игре. Больше любой из его реакций, интимнее стонов, закинутых на плечи ног или обхватывающих спину - он знает, откуда у него этот шрам. Колючая проволока, обхватившая ногу - потому что детям не стоит лазать по заброшенным зданиям, и он помнит, как тот оступился, падая между прогнивших досок, как орала мама, как винил он себя, и как тот держался, поджимая тонкие губы - держался, не плача, до самой ночи. Больше всего он переживал за джинсы - старые джинсы брата, доставшиеся ему почти новыми, с безнадежно измочаленной левой штаниной. Ближе, как когда-либо будет любая из его девчонок, ближе, чем та, что когда-нибудь станет его женой, близко, как мама, и даже ближе, Он знает его первым.