Капля на языке

* * * Однажды профессор Северус Снейп дал себе страшную клятву: никто и никогда больше не станет решать за него, как ему жить и когда умирать. Произошло это в палате больницы Святого Мунго, где он мучительно и долго выздоравливал после укуса Нагайны. Честное слово, если бы знал, что будет настолько мучительно и долго, не стал бы пить противоядие. Опять Снейпа подвел проклятый дух противоречия: казалось до одури обидно сдохнуть даже не от честной Авады, а от клыков какого-то тупого (хоть и магически модифицированного) пресмыкающегося. Наверное, со стороны это выглядело по-детски, но никто тогда не вглядывался в действия Северуса со стороны. И Снейп сварил очередное зелье, своеобразную «скорую помощь» при вбрызгивании в кровь серьезного количества змеиного яда. И еще кое-что, что следовало пить для профилактики – день за днем. И еще кое-что, что следовало пить после, в качестве лечения. Вечная тяга к экспериментам на этот раз, совершенно определенно, подвела его. Можно было давным-давно вкушать желанный покой под сенью… Чего там полагается сажать на могилах погибших героев? Дубы? Кипарисы? Нет, дубы – это к Поттеру. Впрочем, мальчик опять выжил. И почему-то решил, что и Снейпу стоит поступить именно так – выжить. Сразу после окончания битвы примчался в хижину, установил, что сердце бывшего врага еще слабо трепыхается под залитой кровью черной мантией, и отволок в Мунго. «Ладно, — подумал тогда Снейп. – Видимо, не судьба. Или наоборот – судьба?» И, едва придя в себя, потребовал зелья из своих собственных неприкосновенных запасов. Жизнь научила, что спорить с Поттером – занятие неблагодарное и крайне опасное для оставшихся нервов. «Но, — строго сказал себе Северус, — это в последний раз. Дальше я сам. Хватит». В детстве Северус Снейп особенно не любил две вещи. Нет, еще он, разумеется, не любил пьяного отца, плачущую мать, издевательства одноклассников, вечную нищету и собственный нос — но все это были явления повседневные, с которыми просто ничего нельзя было поделать. А из того, что не входило в привычный круг, он абсолютно не переваривал кукольный театр и цирк. Марионетки, которых опытный кукловод дергает за веревочки, заставляя изображать странную иллюзию жизни, вызывали у него отвращение. Как и звери, прыгающие с тумбы на тумбу, повинуясь ударам хлыста. Отец любил цирк, мама – кукольные представления. Северус не любил ни то, ни другое, как будто знал наперед: всю оставшуюся жизнь ему придется существовать под давлением чужой воли. Изображать и прыгать, умирать и воскресать на потеху ликующей публике. Даже оправдание, отпущение всех грехов и орден Мерлина, как апофеоз всеобщего помешательства, не примирили его с судьбой: он этого не хотел. Не собирался быть героем и спасителем. Не стремился забыть и отпустить. Не желал возвращаться в Хогвартс, даже несмотря на то, что Слагхорн собрался на пенсию, а больше вести Зелья оказалось некому. И уж никогда в жизни не мог представить, что обзаведется личным учеником. «Прыгать так прыгать, Северус, да?» – злобно спросил он сам себя, выходя из кабинета директора МакГонагалл. Хоть директорство ему не стали навязывать – и то хлеб. Правда, Минерва намекала, но он предпочел не заметить намеков. Тяжелые последствия болезни, подумаешь! А вот про ученика не намекала, сказала открытым текстом: — Северус, ты же понимаешь, мы не можем отказать Гарри. Никто не может отказать Гарри-чертову-Поттеру, если он во что-то уперся своим шрамоносным лбом! — Я могу, Минерва, — злобно прохрипел Снейп. Голос был не слишком-то хорош после лечения в Мунго, и шрамы болели на смену погоды. Но чтобы злобно хрипеть, такой голос подходил просто идеально. – Я ничего не должен Поттеру. Ничего. — Северус, мальчик спас тебе жизнь. — А я просил?! – хорошо, что порванные и кое-как слепленные обратно голосовые связки не позволяли кричать — только выразительно хрипеть. Очень выразительно. МакГонагалл вздрогнула, а Северусу стало стыдно. Директриса была немолода. Она была немолода уже тогда, когда Северус только поступил на первый курс. А уж сейчас, после войны… Нет, Минерва не заслужила. Даже если иногда ее хотелось убить. — Я прошу тебя, Северус. Мальчику нужно чем-то заняться. — Пусть идет в Аврорат. Туда ему и дорога, разве нет? Или им не интересен бывший герой? — Его не возьмут. У него… сердце. После того, как… После того, как он умер? Подумаешь! — У меня тоже сердце – и что? — Послушай свое сердце, Северус. Ты же всегда защищал мальчика. Опять! Снейп готов был начать плеваться ядом, точно покойная Нагайна. — Я выплатил свой долг Поттеру. Я свободен. — Мы никогда не бываем свободны, Северус, — вздохнула МакГонагалл и устало потерла ладонью висок. – Никогда. Вот на этом жесте Снейп и сломался. «Мы никогда не бываем свободны…» — Хорошо. Я возьму его на испытательный срок. Если сбежит – не моя вина. Пусть идет работать в магазин Уизли. Или… — он даже задохнулся. Идея выглядела просто роскошно: — Предложи ему ЗОТИ. Это будет тот еще… цирк, но ты сможешь со спокойной совестью сказать, что не оставила «мальчика» в трудную минуту. — Он не хочет ЗОТИ, Северус. Он хочет стать зельеваром. А зельеваров нынче… сам знаешь. Северус знал. После войны хорошие зельевары внезапно стали на вес золота. «Поттер – зельевар! Это настолько смешно, что даже в цирк ходить не надо!.. Опять цирк! Ну, мы еще посмотрим, кто будет прыгать через горящий обруч. Зря ты это затеял, Поттер». — Хорошо, Минерва. Один месяц. Если он так же безнадежен, как во времена своей героической учебы, то я умываю руки. Пусть едет в Париж, в Прагу, в Мюнхен, в Сирию – куда угодно. — Спасибо, Северус, ты очень добр. Черт. Черт. Черт. Он никогда, НИКОГДА не был добр. Он злобная слизеринская сволочь – спроси хоть кого. Неужели яд проклятой змеюки настолько размягчает мозги? Надо провести исследования. Но сначала – выжить из Хогвартса новоявленного ученика зельевара. Это оказалось неожиданно непросто. И вовсе не из-за внезапно проснувшейся сентиментальности. (Даже самого этого слова не водилось в снейповском словаре.) За тот год, что Северус провалялся в Святого Мунго, Поттер неожиданно повзрослел, посерьезнел и даже – о ужас! – подтянул зельеварение до вполне себе среднего уровня. Снейп подумал, что, оказывается, всю жизнь недооценивал Слагхорна. Или переоценивал себя. Ну, ничего… У него впереди имелся целый месяц. Он заставлял героя сутками мешать в котлах вонючие зелья. Флоббер-черви стали новыми лучшими друзьями Золотого мальчика. Он гонял Поттера по школьной программе, как последнего домового эльфа. Он все ждал, когда, наконец, рванет это нестабильное зелье. По всем законам природы, психологии и магии рвануть должно было непременно. Поттер похудел, побледнел, потерял сон, стал заикаться. Но терпел. Зелье не рвануло, и это ощущалось неправильно. Северус отказывался принимать такое положение вещей. Он без конца критиковал, говорил гадости и был недоволен. Он топтался на всех больных мозолях: вспоминал Поттера-старшего, блохастого крестного, покойного оборотня – ничего. Только дернувшийся то ли от ненависти, то ли в усмешке уголок рта. Прохаживался по умственным способностям потенциального ученика – ноль, тишина. Поттер мешал вонючее варево, довольно ловко кромсал флоббер-червей, а в свободное (ха!) время вгрызался зубами в пропущенные в свое время мимо ушей премудрости школьного курса. Поттер продержался месяц. Потом второй. Потом третий. Постепенно идея избавиться от ученика перестала казаться Северусу такой уж удачной, и все чаще стало посещать то самое, давно не испытанное им чувство – здоровый исследовательский азарт: «А что, если?» А что, если получится? Вдруг из мальчишки и вправду можно слепить нечто большее, чем памятник Великому Победителю Волдеморта? И заодно — подготовить замену на место хогвартского зельевара? А? Северус Снейп чувствовал себя не просто исследователем. Он чувствовал себя Творцом. Как там у магглов? Вот именно, с большой буквы. Берем… ну, ладно, пусть будет глина. Добавляем терпения, знаний, навыков, щепоточку интуиции. (Поттер и интуиция – кто бы мог подумать?) Как следует перемешиваем, мнем, месим, надавливая изо всех сил, даже колотим иногда подвернувшимися под руку тяжелыми предметами, делая вид, что это вовсе не вспышки мерзкого характера, а необходимый элемент творческого процесса. Мальчишка держался, точно стойкий оловянный солдатик из старой маггловской сказки, которую мама читала в детстве маленькому Северусу. Мама любила кукол, и солдатик тоже был куклой. Как и балерина. Северус ненавидел кукол: он их слишком хорошо понимал. Он и сам большую часть своей дурацкой жизни был куклой. И Поттер тоже долго был куклой. Северус Снейп испытал самое настоящее потрясение, обнаружив нечто общее между собой и мальчиком-который-выжил. Правда, в той дурацкой сентиментальной сказке он никогда не видел себя солдатиком. Скорее уж, злобным троллем из табакерки. И нос у него имелся вполне подходящий. Так миновал год. Не самый легкий год для Северуса Снейпа. Но и не самый плохой. Определенно… Не самый плохой. — Вполне достаточно для испытательного срока, не так ли, Северус? – спросила МакГонагалл, вытащив слизеринского декана из его любимых подземелий. И он кивнул. Конечно. Вполне достаточно. — Предложишь ему должность ассистента зельевара? Снейп кивнул еще раз. — Северус? С тобой все в порядке? Он кивнул в третий раз. С ним, определенно, ничего не было в порядке. Но Минерве об этом знать вовсе не обязательно. Есть вещи, которые и для самого себя не рекомендуется озвучивать вслух: слишком они… неправильные. Странные. Больные. — Снова болит горло? – участливо спросила директор. Он опять кивнул. Горло! Какая удобная отмазка. И не надо ничего объяснять. У него теперь всегда болит горло. — Ты сам подпишешь с мальчиком контракт? — Он уже не мальчик, Минерва, — вышло слишком хрипло даже для него. Гарри Поттер не мальчик. Он взрослый мужик, упрямый и сильный, жесткий и неожиданно мягкий. Ехидный и заботливый. Он… Опять болезненно перехватило горло и еще что-то в груди. — Он убивал и умирал. Он научился расставлять приоритеты. Он сам принимает решения, касающиеся его жизни. Разумеется, я предложу ему контракт. И если он согласится… — Он согласится, — МакГонагалл улыбнулась, стараясь не выдать своего облегчения. Этот сумасшедший Снейп… С него станется по старой памяти испортить мальчику жизнь. – Спасибо, Северус. Снейп хмыкнул и отправился на поиски Поттера. Поттер обнаружился там же, где и всегда – в лаборатории. Задумчиво смотрел в томящийся на медленном огне котел, покусывая кончик пера и периодически черкая что-то на замурзанном клочке пергамента. Так погрузился в свои мысли, что не заметил вошедшего Снейпа, и тот позволил себе пару минут молча понаблюдать. Поттер… Будь оно все проклято! Есть вещи, которые просто не надо делать, потому что не надо делать никогда. Есть слова, которые просто обязаны остаться непроизнесенными. Есть люди, для которых эти слова – слишком большая роскошь. Или наоборот. Уродливый нос не должен орошаться слезами – это не эстетично. Не то чтобы Северус был таким уж большим эстетом, но некоторые представления о прекрасном все-таки имел. Так же и со словами. Некоторым из них не идет старческий хриплый голос. Отчаянно не идет. Поттер поднял глаза от своего котла. — Профессор? Снейп стремительно подошел к котлу, понюхал, вопросительно приподнял бровь. Пахло вереском и чем-то еще, что он так и не смог определить. После укуса Нагайны обонятельные и вкусовые рецепторы иногда чудили. Разумеется, Поттеру об этом знать было вовсе не обязательно. — Эксперимент, — улыбнулся Поттер. – Не имеет значения, все равно ничего не вышло. Он потушил огонь. — Поздравляю вас, Поттер, — сказал Северус, опускаясь за стол и жестом предлагая своему будущему ассистенту устраиваться на стуле напротив. — С чем? – настороженно спросил Поттер. Жизнь приучила его не ждать слишком многого и не радоваться неизвестно чему. Особенно поздравлениям профессора Снейпа. Северус молча протянул контракт, подписанный директором Хогвартса. На лице Поттера появилась несмелая улыбка. (Обычно общение со Снейпом к улыбкам никоим образом не располагало.) — И… вы согласны, сэр? Северус кивнул. — С одним условием, Поттер. В прежние времена Гарри начал бы дергаться, выискивать скрытые причины и оскорбления, психовать. Сейчас он просто спросил: — С каким? — Вы расскажете мне, зачем вам это нужно. Тогда и сейчас. И если ваши объяснения покажутся мне заслуживающими внимания… На какое-то чертовски долгое мгновение Поттер замер, кусая нижнюю губу, теребя висящую на одной нитке пуговицу на своей потрепанной рабочей мантии. Потом произнес: — Мне хотелось понять. — Что именно? Уточните, будьте добры. Поттер определенно не собирался быть добрым, но против пожеланий Снейпа у него не имелось ни единого шанса. — Вас. Северусу стало не по себе, как будто за плечом скользнула черная тень азкабанского стража. — Поняли? — Нет. Не уверен, что это возможно… сэр. — Вопрос номер два, Поттер. И постарайтесь дать более развернутый ответ. Первый меня не впечатлил. Зачем вы хотите понять… меня? Поттер задумчиво почесал кончик носа. Формулировки никогда не являлись его сильной стороной. Зато он старался не врать без нужды. Северус напряженно ждал. — Я совершенно ничего не понимаю в людях, сэр. И очень часто в них ошибаюсь. Но в вас я ошибся… кардинально. — Фатально, Поттер, — усмехнулся Снейп. – Впрочем, замечательно, что вы хотя бы научились вслух говорить о своих ошибках. Получилось привычно хрипло и неожиданно мягко. — Мне кажется… — продолжил Поттер, словно не слыша снейповской ремарки, — что, если я пойму вас… сэр, я пойму и что-то важное про себя. И про мир. Снейп откинул голову и закрыл глаза. Не нужно было тогда, год назад, соглашаться на предложение Минервы. Ни в коем случае. Нельзя было подпускать Поттера… так близко. Никто и никогда не сравнивал Северуса Снейпа с миром. Никто и никогда не пытался понять его… просто так. Обычно за пониманием следовали весьма болезненные для несчастной марионетки манипуляции. Но Поттер не походил на манипулятора. Да и Северус давно перестал быть куклой, намертво привязанной к своей крестовине. Впрочем, можно перестать быть куклой, но если в крови у тебя тяга к экспериментам… — Сэр? — Хорошо, Поттер. Допустим, ваш ответ меня устраивает. Вы… сообщите о результатах своих исследований? Неожиданная улыбка, скользнувшая по лицу нового ассистента хогвартского зельевара, вдруг до боли напомнила Снейпу Гарри Поттера из совсем далекого прошлого. Мальчика, который еще ничего не знал про потери, обман и предательства. И ничего не знал про смерть. А еще, на свою беду, верил в чудеса. Северусу неожиданно стало холодно. Он взял со стола перо. — Стандартный контракт, мистер Поттер, на три года. Прочитайте внимательно, чтобы потом не возникло обид и недоразумений. И подпишите вот здесь. И, разумеется, Гарри подписал. Не читая. А следом за ним в том же нижнем правом углу подписал и Северус Снейп. * * * Три года пролетают почти незаметно. Почти. Снейп пьет противоядие, без которого рискует довольно быстро прекратить свое земное существование. (Одна порция – один месяц, время делится на довольно равномерные отрезки.) Читает лекции, ведет практические занятия. Опекает своих слизеринцев и старается не думать о Поттере. Задача кажется совсем простой, и он с ней справляется. Почти. Вот такое пронырливое слово – это «почти»! Поттер везде: в Большом зале – за преподавательским столом, в коридорах, в классе (уроки у младших курсов), в лаборатории. («Опять эксперимент, Поттер? Удачный?» — «Увы, сэр».) А когда его нет – вездесущий запах вереска. Почему Поттера переклинило именно на вереске – загадка, о которой он не желает говорить. Почему Снейпа переклинило на Поттере… Хотелось бы, чтобы это было загадкой… Но Северус честен сам с собой: никакой загадки в данном виде помешательства нет. А есть болезненное сжатие сердца при одном только звуке голоса или эха шагов. Болезненное желание прикоснуться, обнять, прижать к себе… Болезненное осознание действительности по утрам — и испачканные простыни. Болезненные сны. Болезненная явь. Северус Снейп болен, и никакое зелье не может ему помочь. Есть болезни, которые не лечатся зельями. Есть слова, которые никогда не должны быть сказаны. Если у Северуса вдруг возникает почти непреодолимое искушение все-таки произнести некие слова, он подходит к зеркалу – и смотрит на себя в упор. После пятиминутного разглядывания зеркало хочется занавесить. Желательно черным. Но Снейп выше подобной глупости, он просто покидает ванную. К концу третьего года, обозначенного контрактом, это становится совершенно невыносимым. — Поттер, разве у вас нет никаких других дел, что вы все время торчите в лаборатории? — Никаких, сэр. Котел булькает. Пахнет вереском. Снейп уже успел возненавидеть этот горьковато-медовый запах, который проникает повсюду: щекочет ноздри, оседает на одежде, туманит сны. — А как же ваши друзья? Раньше вы шагу не могли без них ступить. — У них своя жизнь, сэр. Впрочем, мы ведь встречаемся. — На днях рождения и в Рождество? – бурчит себе под нос Снейп. Но Гарри слышит: — И еще в годовщину Победы. Снейп помнит. Каждый раз в этот проклятый день, который он сам с завидным постоянством проводит в своих подземельях (увольте, никаких ликований, речей или официально-показательной скорби), Поттер возвращается в Хогвартс поздно ночью, пьяный в хлам, а поутру от него пахнет не вереском, а перегаром. — Это ненормально, Поттер. Встречаться с друзьями четыре раза в год – это ненормально. Сколько вам лет? — Скоро будет двадцать два. И мне не кажется, что вы так уж много понимаете в дружбе. При всем моем уважении, сэр. Вот и еще один новый оттенок их отношений: Поттер научился элегантно хамить. Просто игнорирует рассерженное фырканье Снейпа и гнет свою линию. Мерзавец! Совершенно взрослый мерзавец. Снейп ничего не понимает в дружбе. Но и в Поттере он в последнее время понимает не слишком. — А ваша девушка, Поттер? Помнится, вы были неразлучны с мисс Уизли? — Джинни уехала в Америку. Играет за «Бостонских фурий». Кажется, собирается замуж. — Неужели не за вас? — Нет. Исчерпывающе. Поттер безмятежно растирает в мраморной ступке рог единорога для очередного зелья по заказу мадам Помфри. Зелья для лазарета – теперь вотчина Поттера. И для Святого Мунго, если им срочно нужно сварить что-нибудь не слишком эксклюзивное. Эксклюзивное – это пока еще к Северусу. Но ненадолго. Совсем ненадолго. У Поттера есть все данные для того, чтобы стать не просто хорошим зельеваром. У него есть все, чтобы стать лучшим. У него есть бесстрашие, упорство, некоторое пренебрежение правилами, невероятная трудоспособность и интуиция. Просто потрясающая интуиция. Еще один дар Смерти? И с преподаванием у него неожиданно хорошо. Много лучше, чем всегда было у самого Снейпа. Поттер умеет объяснять, располагать к себе аудиторию. Иногда Снейпу кажется, что он и в самом деле любит всех этих… детей. Если для Северуса преподавание всю жизнь являлось тяжкой обузой, то для Поттера учить так же естественно, как дышать. Северус еще держится за свои Высшие Зелья, но скорее по инерции, нежели по необходимости. Со следующего года Поттер прекрасно сможет его заменить. А что останется самому Снейпу? Он ничего не понимает в дружбе. Ничего не понимает в современном мире (сказывается долгий опыт сидения в подземельях). Видимо, ничего не понимает в преподавании, если какой-то мальчишка справляется с этим лучше него. За годы, прошедшие после нападения Нагайны, значительно ухудшились слух, обоняние, зрение. Для зельевара это – смертный приговор. Можно было бы поработать над очередным противоядием, поискать новые варианты. Только зачем? Он уже и сам не понимает, для чего тянет свое нелепое существование. Для кого. Для Поттера, которому совершенно плевать? Вот, кстати, и еще одно, в чем Северус не понимает: Гарри Поттер. Он вежлив, язвителен, порою даже слишком. Он умен. Добр. Щедр. Внимателен. Ни один праздник не обходится без подарка. (Тибетский бальзам на тысяче трав. Теплый шарф в слизеринских цветах. Роскошный альбом с колдографиями закатов. «Почему закаты, Поттер?» — «Не знаю. Мне нравятся закаты. А вам?») Северус Снейп не знает, нравятся ли ему закаты. И не собирается узнавать. Довольно с него, что ему нравится Гарри Поттер. Впрочем, глупость. «Нравится» — совсем не то слово! А то слово… Северус Снейп ощущает его на губах, словно горечь и мед. Словно вереск, который Поттер варит в своем котле. Снейп облизывает губы и идет к зеркалу, которое давным-давно пора занавесить черным. Зеркало – лучше любого противоядия. «Северус! Ты смешон». – «Я знаю». — Северус, у Гарри истекает срок контракта. Мне кажется, мальчик уже давно перерос место твоего ассистента. «Он уже давно не мальчик, Минерва». (Уверенный разворот плеч, летящая походка, коротко остриженные волосы, очки в тонкой золотой оправе, привычка смотреть не мигая и не опуская взгляд – прямо в глаза, жесткая мозолистая ладонь, протянутая для рукопожатия. Мальчик давно вырос, Минерва, а ты и не заметила…) — Северус? — Я увольняюсь. — Что? — Подаю в отставку. По состоянию здоровья. Хогвартсу понадобится новый зельевар. Лично я буду рекомендовать кандидатуру мистера Поттера. — Северус… Ты не можешь… — Я отдал этой школе более двадцати лет. Я выплатил свой долг сполна. — Но… как же?.. Лепечущая МакГонагалл – это не то зрелище, которое Снейп будет с удовольствием хранить в памяти. — Минерва, — как можно мягче, – я хотел бы отдохнуть. От всего. Просто пожить, не будучи никому ничем обязанным. Ты это в состоянии понять? О! Она в состоянии. И Северус Снейп пишет заявление на увольнение. А МакГонагалл, тяжело вздохнув, подписывает это заявление. — Только прошу тебя, Минерва, ничего не говори… остальным. И Гарри. Я потом. Сам. — Хорошо, Северус. Он не просит у нее никаких клятв, а она никаких клятв не дает. Но и вправду никому ничего не скажет. А он… Он тоже не скажет. Кажется, когда-то, в другой жизни, Долохов говорил, что у магглов существует выражение «уйти по-английски». Не прощаясь. Северус внезапно ощущает прилив патриотизма и чувствует себя истинным англичанином. Вполне достаточно, чтобы уйти «по-английски». Он высылает все заказы, которые должен Мунго. (К Поттеру! Дальше все – к Поттеру.) Выставляет итоговые оценки семикурсникам, привычно зверствуя накануне экзамена. Проходится твердой рукой по запасам ингредиентов, уничтожая всё, вызывающее хоть малейшее сомнение. Сжигает записки и заметки, накопившиеся за целую жизнь. Не все. Самое важное и ценное складывается в ящик стола – Поттер потом найдет и, может быть, использует в своей работе. Снейп представляет, как Гарри (кажется, уже можно себе позволить называть его Гарри, хотя бы мысленно) возьмет в руки мятые листы пергамента, проведет по ним своей шершавой ладонью, словно лаская… Северус не раз замечал, как Гарри именно таким образом гладит книги. Точно живых существ. Поттер влюблен в книги с неистовством новообращенного и первооткрывателя. И это правильно. Значит, и его, Северуса, книги не будут тосковать без хозяина. Книги – тоже Поттеру. Гарри. Потом Снейп продает свой дом в Тупике Прядильщика. Переводит всю наличность в маггловские деньги. (Получается неожиданно большая сумма). И исчезает, унося с собой память о зеленых глазах за стеклами очков и твердом, совсем не прощальном рукопожатии. («Увидимся завтра, сэр?» — «Разумеется, Поттер».) А еще – вездесущий запах вереска на одежде и волосах. * * * Дальше все очень просто. Он перестанет принимать противоядие и оплатит проживание некоего С. Снейпа в небольшом доме престарелых на окраине крошечного городка Сент-Эббс в Скоттиш-Бордерс. Почему именно эта дыра привлекла его внимание, Северус и сам не знал. Просто однажды ткнул наугад в карту. Приятным бонусом оказалось, что при открытом окне был слышен шум моря. Впрочем, окно в его комнате открывали нечасто. Климат не располагал к общению с природой. Или просто Снейп в последнее время все больше мерз. «Старость — не радость!» — вздыхали молоденькие медсестрички, глядя на нового обитателя дома скорби, как про себя окрестил это местечко Снейп. Не помогали ни окрашенные в нежно-желтый цвет стены, ни веселенькие занавески в традиционную клетку, ни белоснежное постельное белье, ни свежие цветы в вазе на столе. Маггловские документы неопровержимо свидетельствовали, что Северусу Снейпу – шестьдесят пять лет, а в представлении магглов это действительно преклонный возраст. Северусу было смешно. Из зеркала на него смотрел довольно потрепанный седой маггл, с лицом, на котором жизненный опыт и болезнь прочертили глубокие морщины, и глазами, в которых застыла вековая усталость. Никто, находясь в здравом уме и твердой памяти, не дал бы сорока трех лет типу, который смотрел на него из зеркала. Вот и славно! Больше Северусу не хотелось занавешивать зеркала. Ведь он знал, что скоро их занавесят и без его участия. Иногда Снейп спрашивал себя: не трусость ли – этот побег? А потом пожимал плечами. Может быть, и трусость. Некоторые живут долго и счастливо. Другие – долго и пусто. А некоторым долгая жизнь просто ни к чему. Северус устал жить. И считал, что уж что-что, а покой он точно заслужил. Вот так, без надрыва и громких фраз, без суеты колдомедиков, без воплей прессы над его еще не совсем бездыханным телом. Без потерянных глаз Поттера. Без Поттера. Без. Он оставил себе право самому распоряжаться своей жизнью и смертью. Не быть марионеткой. Не прыгать под ударами чужого хлыста. Не умирать мучительно и долго от разбитого на куски сердца. Звучало пафосно. Как раз в духе тех дешевых романов в бумажных обложках, которые он в последнее время просто поглощал пачками. Правда, даже на них уже не осталось сил. Сначала Северус целыми днями сидел у окна и смотрел, как ветер колышет кусты и деревья в маленьком парке, разбитом вокруг главного корпуса. (Еще имелись отдельно стоящая больничка, корпус для персонала и морг. Последнее, разумеется, не афишировалось.) Лето катилось к концу. Когда начал сыпать звездопадами август, здоровье Снейпа стало стремительно ухудшаться. На то, чтобы сидеть, уже не было сил. Не было их и на дамские романы в ярких обложках. Хотелось чего-то простого и в то же время настоящего. Он попросил, чтобы ему принесли из библиотеки Стивенсона. Это было все оттуда же, из детства. Мама иногда читала вслух, когда у него не получалось заснуть: Из вереска напиток Забыт давным-давно… А был он слаще меда, Пьянее, чем вино… Почему вдруг вспомнились эти стихи? Все дело было в проклятом вереске. В том, что его запах давно выветрился из волос и одежды Северуса Снейпа. Когда не стало сил читать, он просто положил книгу на тумбочку. Стихотворение и без книги звучало в голове. Разумеется, магглы не могли не развить бурную деятельность по спасению умирающего постояльца. Он подписал отказ от медикаментозного лечения. Поскольку ни одно обследование не показало наличия у пациента каких-либо известных маггловской медицине заболеваний (а про яд магической зверюги Волдеморта Снейп благоразумно промолчал), то его вскоре оставили в покое, ограничиваясь поддерживающей терапией в виде странной версии зелий под названием «гомеопатия». Ему давали крошечные сладкие шарики и капли («одна капля — на язык»), которые он с усмешкой проглатывал. Хотя вкусовые рецепторы почти не различали оттенков, Северус не сомневался, что в этих, так называемых «лекарствах», присутствуют вытяжка из корня женьшеня, элеутерококк, шиповник, боярышник, малина, лимонник китайский, родиола розовая… Все это было очень мило и трогательно, но ничуть не отдаляло заслуженного и даже долгожданного финала. Кстати, вполне себе милым и трогательным был и молодой врач, приходивший проведать больного два раза в день и въедливо расспрашивавший Северуса об изменениях в его состоянии. Пока еще оставались силы, Снейп рассказывал. Потом перестал. Имени врача, кстати, он так и не запомнил. Не потому, что начала сдавать память (тут, напротив, все работало просто отлично, хотя он бы не отказался кое-что наконец позабыть), а потому что не считал нужным размениваться на всякие малозначительные подробности. Если мальчику хочется играть в какие-то свои смешные игры, то, Мерлина ради, пусть играет. Но Снейп ему не помощник. Силы требовалось экономить для походов в туалет и душ. Чувство собственного достоинства – единственная роскошь, которую он позволил себе сохранить как можно дольше. * * * — Ваше лекарство, мистер Снейп, — голос врача, неприятно-бодрый, царапает по нервам, точно ржавая игла по стеклу. Снейп привычно приоткрывает рот, не поднимая тяжелых век. Упавшая на язык капля растекается во рту горечью и медом, а воздух начинает пахнуть… вереском. Снейп распахивает глаза и пытается сесть. Врач улыбается. Почему-то рыжеватый блондинчик с голубыми глазами улыбается до боли знакомо, словно Северус знал его тысячу лет. И плевать, что этого не может быть. — Поттер. — Привет, — говорит Поттер, — хорошо же ты тут спрятался. Северус понимает, что должен рвать и метать, но ловит себя на том, что улыбается в ответ самой дурацкой улыбкой на свете. — Ты меня нашел. — Нашел, — бурчит Поттер и садится на край кровати. – Но чуть не опоздал. Сволочь ты, Снейп. — Пришел проститься? Северус с интересом смотрит, как маска светловолосого маггла стекает с Гарри Поттера, точно вода, обнажая знакомые черты, делая их будто бы даже светлее и ближе. Гарри почти не изменился, только вроде еще похудел (или это так кажется отвыкшему от него Снейпу?), резче обозначились скулы, слегка запал рот, да глаза, не скрытые стеклами очков, очертили темные круги бессонницы. — Паршиво выглядишь, Поттер. — На себя посмотри. — Видел. Тоже не тяну на первого красавца Хогвартса. — Никогда не тянул, — критично замечает Поттер и все-таки надевает очки, до поры до времени прятавшиеся в кармане врачебного халата. – Решил сбежать, Северус? Это неожиданно-интимное «Северус» проходится ледяным сквозняком где-то под ребрами, заставляя волоски на руках встать дыбом. — Не помню, чтобы мы пили на брудершафт. — Плохая память? – безмятежно улыбается Поттер. — С памятью все в порядке. — Значит, придется выпить. Не называть же мне теперь тебя «профессор» и «сэр». — Почему? – Снейп даже самому себе не желает признаться, что ему нравится эта нелепая игра в слова, что она как будто снова разгоняет по жилам холодную кровь, наполняя комнату солнцем. – Что, по-твоему, изменилось между нами, Поттер? — Я тебя нашел. — Поздравляю. Разумеется, это повод наплевать на приличия и субординацию. — Какая такая субординация? – Поттер пытается знакомо выгнуть бровь, но у него ничего не выходит. Жалкий подражатель! – Ты теперь не мой учитель и даже не мой начальник. Ты ведь не говоришь мне: «профессор», «сэр»? — Так ты теперь профессор? — А то! – Поттер опять солнечно улыбается, а у Северуса на мгновение останавливается сердце – и снова пускается вскачь. Как же он соскучился! (Мерлин! Профессор Поттер – собственной персоной!) — Зачем ты пришел? — снова повторяет Снейп свой вопрос. – Зачем, Поттер? Проститься? — Пить на брудершафт мы сейчас не будем, — невпопад отвечает Гарри. – А поцеловаться можем. – И, перехватив ошарашенный взгляд Северуса, добавляет: — Вот за этим я тебя и искал, болван. И прежде, чем Снейп успевает вознегодовать, обидеться или просто хоть как-то выразить свой протест, губы Поттера прижимаются к его губам. «Какой странный предсмертный бред!» — думает Снейп, у которого наконец не остается ровно никаких сомнений в нереальности происходящего. А если бред, значит… Он выдыхает и приоткрывает губы навстречу поцелую, точно так же, как грезилось все это время в отчаянном безумии горячечных снов. Если теперь ему придется умереть – он умрет абсолютно счастливым. — Забудь, — спокойно говорит Поттер, когда Снейп безмятежно озвучивает вслух последнюю мысль. Рот слегка саднит от яростного напора поттеровских губ, зубов и языка, а по телу медленно расплывается почти забытое ощущение абсолютного покоя. — Будешь меня спасать? – интересуется Снейп у своей великолепной галлюцинации. Хоть и галлюцинация, но это же Поттер! А Поттер всегда всех спасает. — Уже, — невозмутимо пожимает плечами… Стоп! Какая, к Мордреду, галлюцинация! Привкус вереска и меда на губах. Та самая, единственная капля… Это же… — Что ты сделал, Поттер?! Рыку Снейпа не достает былой мощи, но нельзя сказать, что Северус не старается. — Я его сварил, Северус. — Его? — Вересковый мед. Универсальное противоядие от любой отравы. Только вот едва не оказалось слишком поздно. Дурак! Не догадался, что он нужен тебе в таком… прямом смысле. Думал, просто потрясающе интересное зелье. Волшебное. — Этого не может быть. Рецепт утерян около пятисот лет назад. Навсегда утерян. — Ну… — Поттер смущается и, кажется, слегка краснеет. Целовать умирающего не смущался, а тут… — Я покопался в библиотеке Блэков и кое-что нарыл. — Кое-что? – Северусу кажется, что сейчас его все-таки хватит инфаркт. Или… как его?.. инсульт. По выбору заказчика. — Вообще-то «Магический травник» Джоффри Монмаутского. — Поттер! Эта книга… — Была утеряна четыреста лет назад, мне Слагхорн сказал, когда я после твоего исчезновения к нему на консультацию явился. Я ведь не знал, что она такая редкая. Книга и книга. Даже без обложки. Пергамент весь в пятнах... Северус! Как он на меня орал! — Гораций? – Снейп недоверчиво дергает бровью. Представить орущего старика Слагхорна выше его сил. — Он сказал, что ты бы умер или убил за эту книгу, что ты никогда меня не простишь… Что она уникальна… — торопливо лепечет Поттер, аккуратно укладывая приподнявшегося было Северуса обратно на подушки. – И про мед сказал… И про то, что ты… Северус мысленно клянется убить приятельствующую со Слагхорном мадам Помфри. Или напоить (совсем чуть-чуть, на время) какой-нибудь гадостью, сваренной по рецепту из бесценной книги Джоффри Монмаутского. Или сказать спасибо. Он выберет потом. — И ты все это время… — Прости. Я боялся, что ничего не получится. Мне хотелось… — Тебе хотелось пустить мне пыль в глаза, — саркастически кривит губы Снейп. — Нет, — виновато вздыхает Поттер. – Мне хотелось сделать тебе подарок. Настоящий подарок. Чтобы ты понял. Северус массирует ладонью горло. Мысленно считает до десяти. Потом до двадцати. Потом до тридцати. Помогает слабо. Кажется, он уже забыл, как это: держать свои эмоции под контролем. — Что именно я должен был понять, Поттер? Гарри извлекает из кармана халата простую склянку темного стекла. Из тех, что продаются в маггловских аптеках, наполненные какой-нибудь дешевой дрянью. — Вот. Это он. Для тебя. — Что именно – для меня, Поттер? — Вересковый мед, Северус. И я. Если хочешь. — А если не хочу? — Правда? – Гарри внимательно смотрит ему в глаза, словно ответ спрятан где-то там, в непроницаемой глубине. – По-моему, ты врешь, Северус. Но… Знаешь, теперь, когда ты будешь жить, я приму любое твое решение. Боли уйдут. Вкусовые и обонятельные рецепторы восстановятся. («Общался не только со Слагхорном, но и лично с мадам Помфри», — мелькает в голове у Снейпа.) — Волосы потемнеют, — ехидно подсказывает он, — морщины разгладятся. — Волосы… — Гарри пожимает плечами. – Увы. Не потемнеют. Если хочешь, сварю тебе красящий бальзам. Были у меня тут кое-какие мысли по косметическим разработкам. Но… Честно говоря, ты мне и таким нравишься. Северус разрывается между желанием от души врезать мерзавцу за красящий бальзам и все-таки задать вопрос, который мучительно дрожит на кончике языка. Побеждает вопрос. — Я тебе… что? — Ты просил рассказать о результатах исследований. Вот. Это они. Ты мне нравишься, — очень спокойно говорит Поттер. – Если бы я не боялся, что ты сбежишь, я бы даже осмелился произнести некое слово на букву «л». — Поттер, ты сведешь меня в могилу. — Северус… — очень тихо говорит Гарри Поттер и берет за руку человека, которому только что подарил жизнь. – Я тебя из любой могилы теперь достану. Так что даже не мечтай. — Что ты знаешь о моих мечтах, Поттер? Пришел, увидел, воскресил! И тебе наплевать, чего хочу я. — Не наплевать! – Поттер так упрямо трясет головой, что едва не теряет очки. – Ты можешь жить, как тебе хочется, Северус. Со мной или без меня. Вернуться в Хогвартс или остаться среди магглов. Варить зелья или писать… — он бросает неожиданно ехидный взгляд на стопку дамских романов в ярких обложках, украшающих собой подоконник, — писать книги. Или просто ничего не делать. Но… Ты будешь жить. А большего я не прошу. «Этого не может быть, — думает Северус. – Этого не может быть, потому что… А, собственно, почему? Разве не так выглядит свобода, о которой ты всегда мечтал? Самый ценный дар в мире, куда ценнее, чем вересковый мед? И что ты будешь делать с подобным даром?» — Поцелуй меня, Поттер, — внезапно говорит Северус, несмело протягивая руку, и каким-то судорожным жестом проводит по слегка колючей к вечеру от выступившей щетины щеке своего… – вот непривычно, и губы не слушаются! – щеке своего… Поттера. — Это значит?.. – лицо Гарри трогает какая-то потрясающе-солнечная улыбка. — Обязательно все переводить в слова? – бурчит Снейп. Не обязательно. Если честно, слова совершенно лишние, когда губы находят друг друга, зубы резко сталкиваются, а на языке чуть горчит поцелуй, точно капля верескового меда. 16.02.15