Багник

      Полы плаща подпалены. Дыры от пуль, ножевые порезы. Снабженцы ни хрена не делают, новое обмундирование не выдавали уже целый месяц. Ну и чёрт с ним. Наружу! Наружу! Треск мультилазера. Хлопок, шипение и грохот. "Химера" полыхает, водитель-механик убит наповал, а стрелок ещё орёт. Он падает в нескольких метрах от меня и катается по земле, в попытке сбить пламя.       Бог-Император, забери его поскорее, голова раскалывается. Теперь у банд есть ракетомёты. Приехали. Надеюсь, Люцио Адеваре попал к демонам в Варп. Ещё очень хочется, чтобы этот раздолбай, Грегори Мазма, что исполнял обязанности губернатора последние годы, отправился следом. Распустить силовиков, экономить на арбитрах. Говорят, что только у вселенной и человеческой глупости нет предела. Не знаю насчёт вселенной. – Диктатис Империалис, статья 105, убийство, – проктор заводит любимую пластинку. – Приговор – смерть! Сукиного сына пули не берут. Они не любят друг друга. Пока мы с парнями прячемся за укрытиями, проктор шагает во весь рост по пылающим улицам и, словно стихи, читает вслух строчки из любимой книги. Зачем? Мы пришли убивать, а не судить. Хватит вранья. Я уже убиваю. Товарищ впереди тащит тяжеленный ростовой щит. Я за ним, высовываюсь только тогда, когда на пути появляется ещё одна сволочь с оружием или просто больно резкий хмырь.       Проходим мимо святоши, которого я одарил дробью. Ещё жив. Напарник сзади добивает ублюдка силовой булавой. Из подъезда ближайшей развалюхи выскакивают люди Пурпурного со стабберами. Они просто защищали свою работу, землю, сотрудниц. Со всех сторон правы, кроме как с точки зрения слуги Диктатис Империалис, поэтому когда град ударов, барабанящих по щиту, стихает, вскакиваю. Дробовик приятно бьёт в плечо, вырывается из рук, как будто необъезженный конь пытается выбить наездника из седла.       Чёрт, работа всё ещё доставляет удовольствие!       Убиваю. Вспоминаю художников в забегаловке. Я тоже художник. Забрызгиваю алой кровью несколько автомобилей впереди и оставляю бордовое месиво на тротуаре. Может быть, стоит сменить работу? Инстинкты не подводят. Кидаюсь в сторону, когда монах в чёрной сутане с золотыми аквилами поворачивает толстый ствол ракетомёта на нас. Взрывная волна толкает в спину и бросает меня на катафалк Церкви Последнего Дня. Не знаю, что там с парнями, да и некогда проверять. Я обезоружен, дробовик укатился под машину. – Покайся! Конец близок! – наваливается пара бичевателей. Слышал, что эти горы мышц получают искусственные приращения, находясь в сознании.       Брехня, никто не выдержит такую боль!       Пинают меня по ребрам. Злюсь, перекатываюсь. Громилы привыкли к тому, что пугают собственным видом, но мне всё равно. Мешает только пацан, что отражается в боковых зеркалах машин, окнах домов и грязных лужах. Позже, мелкий, сейчас не до тебя. Встречаю первого громилу прямым молниеносным ударом по носу. Отшатывается, смотрит очумело, не может поверить в то, что не успевает. Бью тяжёлым сапогом в пах, он сгибается, добавляю коленом по лицу.       Да вы даже удары не держите, не то чтобы хирургические операции без обезболивающих!       Второй машет топором у меня перед носом. Ловлю миг, хватаю за руку, обхожу, бью под колено, ломаю запястье. Топор подойдёт, неплохо сбалансирован.       Шея быка толстая, понадобилось три удара. Больше так делать не буду, долго.       Бичеватель с разбитым лицом кидается на меня. "Диктатис Империалис, статья 317, посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа", – забавно, видимо не все мозги мне ещё выбили, раз я помню такие тонкости. Приговор – смерть, разумеется. Проламываю топором череп громилы. Падает на колени. Отбрасываю труп ударом ноги. – Нечистый накормит грешников своей плотью, и вонзят они зубы в близких! – проктор сегодня плохо работает, не все ещё мертвы. – Моровые ветра окутают мир. Покайтесь, и мы отпустим грехи, пока не стало слишком поздно! Надоел. Бегу, запрыгиваю внутрь своеобразной огневой точки, сложенной из дымящихся шин и мусора. За мгновение бью и выдергиваю лезвие топора из шеи автоматчика.       Отбрасываю святошу в сторону, и вот я уже настиг ракетомётчика. Отвожу ствол оружия вверх, снаряд бьёт по куполу. Осколки разбитых ламп хрустальным дождём осыпаются с небес на бойню, охваченную пожаром. Вонзаю топор в пах, следующим ударом обезглавливаю предводителя культа. С обычной шеей лезвие неплохо справляется. Подбрасываю и ловлю трофейное оружие.       Пожалуй, оставлю на память. Смотрю на мертвецов. Как-то нехорошо резать людей со знаками имперской аквилы, но куда денешься? Даже не вспоминая о суровом законе, они стреляли. В меня! – Отличная работа! – выжил курилка. – Разбейтесь на группы по три и прочешите соседние районы. Бандитов с оружием уничтожайте на месте, согласно статье 279, вооружённый мятеж. На шлеме проктора краснеет точка. Все знают, что это значит, но не успевают что-либо сделать. Или не хотят. Я не хочу. Грохот. Командир валится на залитую горящим топливом и усеянную трупами дорогу. Вижу снайпера. Стреляет, но наши не лыком шиты, уже подавляют ублюдка огнём. Прячусь за кучей металлолома. Рядом сумка, внутри оружие: пистолеты, несколько ракет, гранаты. Вытряхиваю ракеты, снимаю оружие с предохранителя, перекидываю сумку через плечо. Выдыхаю. Бегу к дому, с чердака которого подстрелили сукиного сына. Осторожно подхожу к двери. В одной руке пистолет, другой хватаюсь за рукоять, когда мерзавец вылетает наружу и сбивает с ног. Только пятки сверкают. Стреляю, но церковное дерьмо даёт осечку. Выхватываю топор.       Трон Златой, вот так всегда! Вроде на вид страшный доходяга и наркоман, а что случится, сразу становится чемпионом по бегу с препятствиями. Только на нём заблёванная майка, рваные штаны, а на мне почти тридцать килограмм снаряжения. Снова бранюсь, только уже про себя, нужно беречь дыхание. Вроде вырос в Схоле, но значительно пополнил словарный запас уже на службе. Стрелок взлетает на забор. Его словно ветер подхватывает, что гуляет по мрачным улицам городского дна. Прыгаю. Сраный плащ цепляется за сраную железную сетку. Сбрасываю это дерьмо, ну и пёс с ним! Снайпер не ушёл далеко. Видимо, хотел спрятаться, но я в последний миг замечаю, как он спускается в подвал покосившейся развалюхи. Иду по следу. Вдыхаю и выдыхаю несколько раз перед тем, как зайти внутрь. Отталкиваю деревянную дверь, изъеденную жуками. Ржавые петли предупреждают о госте, наверное, весь район. Кривлюсь, была не была! Внутри темно, включаю фонарь. Бог-Император, как же тут пыльно! Хорошо хоть я в противогазе! Вожу лучом света из стороны в сторону. Здесь жили, не чулан или кладовая, а полноценная квартира. Сперва не обращаю внимания, кровь ещё стучит в висках, но потом оказывается, что внутренности помещения, как и входная дверь – деревянные, не показалось! Настоящее дерево, хотя таких растений в мире уже и не осталось! Вот это да! Я в одном из первых домов, который, может быть, освещали звёзды мириады лет тому назад, когда Багник-II ещё только осваивали! Мебель под толстым отвратительным одеялом пыльного покрова, конечно, не такая древняя, но тоже антиквариат. Другое дело, что всё в паршивом состоянии, и гроша ломаного не стоит. Скорее всего даже развалится, если дотронешься. Столы и стулья с резными ножками, могучие шкафы во всю стену, громадные кровати с занавесями, напольные часы с застывшим от старости маятником, чёткие следы на полу. Пожалуй, как только достану мерзавца, поброжу по этому месту. – Выходи, ублюдок! Тебе всё равно не спрятаться! – мне отвечают только доски, что скрипят под ногами. Вижу в конце коридора поднятую крышку. Люк? Куда? Разве я уже не на дне? Подхожу ближе. Вертикальная металлическая лестница, которая походит на пожарную, покрыта рыжими хлопьями окиси. Наклоняюсь, когда часы в прихожей внезапно приглашают на чай.       Ругаюсь. Как невовремя они забили! Поворачиваюсь к тёмному туннелю и вижу, что внизу ждёт убитый мной мальчик. Моргаю, видение пропадает. Спускаюсь, когда из глубин подземелья вырываются истошные крики. Как будто кого-то режут тупым ножом, слыхал такое однажды. Какого чёрта я пошёл в одиночку? Стою в нерешительности. "Ну ты и идиот!" – что-то тянет меня вперёд. Адреналин в крови ещё не выветрился. Других причин продолжать поиски я не вижу. Залезаю на лестницу, но люк падает, хлопает и чуть было не давит мне пальцы. Пытаюсь поднять, но сверху будто огрин встал. Рублю топором, но рыхлая древесина внезапно оказывается твердой как камень. Снова спускаюсь, делать нечего. – Старый Норт-Энд, дом тринадцать, подвал, преследую бандита, приём, – вокс шуршит помехами. Выхожу из коридора и попадаю... невероятно. Похоже, это та самая мастерская, о которой трепались художники. Жилище, как его там... Ричарда Аптона Пикмана. Склад холстов, кистей, мольбертов, прочего инвентаря человека искусства. Смотрю на заготовки, больше десятка диковатых страшилищ и мутантов, порождённых больным воображением.       Мерзость. Вроде бы карандашные наброски, но до чего же отвратительные! Иду дальше. Луч фонаря выхватывает из тьмы мерзкое лицо. – Получи! – лезвие топора застывает у самой поверхности холста. На картине изображено чудище, что развлекается на кладбище. Мутант сидит на покосившейся мемориальной доске, с которой время и кислотные дожди стёрли надписи. Мутант обгладывает бедренную кость. Морда мерзкой твари как свеча над огнём. Кажется, что скоро плоть стечёт с костей. Однако мутант доволен, улыбается и лакомится сгнившим мясом, словно пищей богов. Подмигивает мне. Да... пора бросать пить. Снова моргаю. Картина, это просто картина. Осеняю себя знамением аквилы и двигаюсь дальше. "Водопад" описал Пикмана, как "помешанного". Я описываю, как "бесповоротно ебанутого на всю голову". Чем дальше следую по заброшенному подземелью пристанища безумца, тем явственнее слышу то ли чавканье, то ли бульканье. В одной комнате натыкаюсь на колодец, чьё дно не могу просветить. Звук идёт оттуда, но свежие следы ведут в другую комнату. Захожу внутрь. Лужа крови, обрывки одежды. Смотрю на противоположную стену и застываю. На ней венец творчества Пикмана. Картина несколько метров в ширину и высоту. Напрочь забываю о мёртвом мальчике, глядя на воплощение всех возможных ночных кошмаров всех без исключения жителей всех до последнего ульев. Рогатое страшилище завалилось на бок и отдыхает после пиршества. Пасть, полная гнилых жёлтоватых зубов, измазана кровью. Чудище упирается на одну руку, а другой сжимает ржавый клинок размером с вагон метро. Такой вывод я делаю, разглядев неподалеку художника у мольберта. Пикман изобразил сам себя. У груди демона стоит видавший виды колокол, переплетённый кишками из распоротого, необъятного живота. Луч света выхватывает всё новые области затёмненного полотна. Бог-И-и-и... Импе... Ратор! Нет! Т-т-т... Рон Златой! Святые примархи! Нет... Нет! Нет!