(Не)живой 51

Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Описание:
Эзоп в Поместье – гость. Его держит только любопытство, которое когда-то и привело сюда и уже, кажется, превратилось в болезнь. Не какие-то эфемерные мечты или отсутствие жизни за стенами этого места, как в случае с другими. Особняку нечего ему предложить... В самом деле?

Посвящение:
Для моего лучшего Фотографа - GlupayaPaula ❤

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Изо всех сил стараюсь бороться с прокрастинацией и стремлением бесконечно доводить работы до совершенства. Написано и отредактировано за четыре дня, ух. PWP здесь не вижу, а вот добавить в жанры "флафф" очень хочется.

Маленький бонус про Веру и Марту: https://ficbook.net/readfic/9041891
1 февраля 2020, 21:00
      Онемение, разложение и психическая анестезия*, черный горький кофе, бессонница и маска чумного доктора — в глазах тех, кто знает его чуть лучше, чем на уровне случайного знакомства.       Эзоп не думает, что он лучший образец человека. В Особняке он полностью свой, но большинству Выживших все же некомфортно в его присутствии. Трупы и гробы — увлечение не для каждого. Поэтому мало кто из местных жителей стремится нарушать его личное пространство, еще меньше таких, кто бывал в его комнате. Они стараются не беспокоить его зря — Эзоп старается не показывать слишком сильно, что рад этому. Потому что в то время как его способности не раз уже спасали чужие жизни, они все равно вызывают у большинства дрожь и жуткие сны.       Эзоп не обижается.       В конце концов, ему следует быть благодарным, что его способности вызывают больше неприятия, чем тот факт, что он единственный в Особняке, кто свободен в своих действиях.       Цинично, но он не сочувствует. Письмо, которое предназначалось не ему. Игра, в которую он просто пришел и остался. Он здесь добровольно, он здесь исключение. Он «пленник», на котором нет цепей. Кто может его обвинить в том, что он не горит желанием уступать свое место?       Белый саван, холодная земля, перекресток трех дорог, паучья лилия** — скажут более суеверные и мистические личности.       В комнате душно и нечем дышать. Дыхание единственного, кто бывает в его комнате постоянно, срывается и наполняет комнату глухими полузадушенными стонами, словно у их хозяина приступ астмы. Эзоп уже привык к такому дыханию Джозефа, он всегда старается не давить слишком сильно тому на грудь и горло, но не удерживается, чтобы на очередном стоне не скользнуть пальцами глубже в чужой приоткрытый рот, надавить подушечками на корень языка и чуть протолкнуть их дальше, настойчиво, не обращая внимания на ошеломленный вздох, но стараясь не травмировать. Обычно ярко-голубые глаза сейчас потемнели и расфокусированы, длинные тонкие пальцы, которые на игровом поле обращаются с острым лезвием сабли с невероятной легкостью и скоростью, впиваются в покрывало, натягивая шелк до болезненного треска.       Постель давно утратила свой опрятный вид, но едва ли это кого-то волнует. Эзоп наклоняет голову и нежно целует чужую согнутую ногу в колене, проводя влажную дорожку языком по коже. Джозеф в своем «человеческом» виде все равно слишком бледен, но именно на такой коже краска проступает особенно ярко. И краска смущения, и любые оставляемые следы. Эзоп вынимает пальцы с влажным звуком, и Джозеф дергается, тянет голову следом, словно стремясь поймать их, а потом вновь падает на подушки.       Толчок.       Ноги, послушно согнутые по бокам от него и давящие коленями под ребра при каждом вдохе, напрягаются, сжимая почти до боли. С губ Эзопа срывается рванный вздох. Движения медленные и тягучие, как патока, он знает, что это мучает Джозефа довольно сильно. Бьет по нервам точечно и прицельно. На лице того искаженное выражение: смесь дискомфорта и удовольствия. Но Джозеф молчит.       Потому что удовольствие все же перевешивает.       Потому что не может говорить.       Эзоп вновь касается чужих губ, проводит по нижней, чуть оттягивая большим пальцем, наклоняется и скользит по ней языком, по ровному ряду зубов, ловя сбитое сиплое дыхание — не всхлип и не стон, что-то среднее, мучительное и голодное, — прежде чем толкнуться языком внутрь. Коротко и настойчиво.       — Ммх… — чужие руки тут же ложатся ему на плечи, притягивают ближе. Эзоп не закрывает глаза: сквозь ресницы он может видеть, как веки прикрывают самые восхитительно-яркие глаза во всем мире, лихорадочный румянец на бледном лице, длинные светлые волосы, разметавшиеся по подушке в беспорядке.       Еще один толчок до самого упора, чтобы заставить другого болезненно зажмуриться.       Джозеф не такой как Эзоп. Начиная от банального, что он Охотник, и заканчивая тем, что не выносит кофе без сахара. Джозеф — это искусство, которое приобретает цену только со временем, когда шаг за шагом знакомишься ближе, аристократическая надменность и изящность каждого жеста, снисходительный наклон головы и легкая насмешка в кончиках губ. Джозеф — это синдром дефицита внимания, меланхолия и горячий шоколад с мороженым и таким избытком специй, что жжет язык и все внутри. Джозеф — это холодное туманное осеннее утро, когда солнце уже совсем белое, но все равно греет, и жадно ловишь каждый его лучик тепла, потому что ничего больше не остается.       Эзопу больше ничего не остается.       И не хочется, будем честны.       Между ними пропасть шириной в целое поле ржи, но расстояние — его давно нет.       На губах Джозефа — вересковый* мед. Эзоп пьет его с чужих губ жадно, словно жаждущий воды в пустыне. И ему мало, сколько бы раз все это не повторялось: его комната на стороне Выживших, занавешенные окна, сквозь которые только встающее солнце проникает редкими лучами — оно здесь и не нужно, — смятые простыни, влажные от пота и их удовольствия. Эзоп не считает свое увлечение мертвыми излишним, но шелк все же признает своей слабостью. Или дело скорее в одном конкретном человеке, который не представляется ему на чем-либо еще.       — Как бы я хотел услышать твой голос, — Эзоп отрывается от чужих губ, нависая сверху, проводит пальцами по линии легко различимого даже в таком слабом освещении лица очень нежно, словно перышком. От кожи исходит ощутимый жар. Джозеф выдыхает часто-часто, поднимает взгляд, который едва заметно проясняется в ответ, но все еще плывет — в нем отражается удивительно сильная тоска. Джозеф открывает беззвучно рот:       «Прости», — так и не звучит.       — Ничего, — Эзоп не расстраивается, целует другого в лоб, коротко прикрывая глаза. Ему не нужны слова, чтобы понимать Джозефа.       Пальцы на его плечах сжимаются на мгновение как-то нерешительно, словно трепетно, и Эзоп прекращает это почти сразу — он терпеть не может Его приступы неуверенности в себе, — обрывая поцелуй, выскальзывая из чужого тела, чтобы тут же толкнуться вновь. Звук мокрый от большого количества смазки и слишком долгой близости. Джозеф принимает его легко, отзывчивый и растянутый после длинной ночи, их тела соприкасаются так правильно. Сильно. Жарко. Много.       В комнате пахнет медицинским спиртом, и давит приторно-сладкий запах гуаши, который не могут перебить даже эфирные масла. Те, что он раньше часто использовал в своей работе по необходимости и использует до сих по привычке. От этой приторности жжет в носу и легких. Прямо напротив кровати — прозрачное стекло фотообъектива. Эзоп ловит в нем свое перевернутое отражение поверх светлой макушки, пока Джозеф царапает его спину длинными ногтями, всхлипывая и ерзая на месте, сбивая только сильнее и без того разворошенное постельное белье.       Таких камер в комнате много. В какой-то момент Джозеф перетаскивает их почти все сюда, в какой-то момент Эзоп уже не может представить свою комнату иначе.       — Может, нам стоило включить их?       Хриплые вздохи обрываются. Улыбка сама собой появляется на лице Эзопа, когда он ловит чужой взгляд резко расширившихся глаз, Джозеф отворачивает голову и жмурится.       «Прекрасен», — гулко отбивает сердце в груди, как на игровом поле, когда рядом оказывается Охотник. Только сейчас они не играют, по крайней мере, в привычном для этого места смысле. В Особняке Выжившие могут не заметить Охотников, даже если те будут стоять за спиной. Первое время эта мысль вызывает дрожь и не дает спокойно спать по ночам. Впрочем, Эзоп осваивается очень быстро, как только узнает правила, которые для Охотников очень просты.       Можно причинять физическую боль, но нельзя использовать психологическое насилие.       Можно свободно перемещаться по всему дому, но нельзя касаться Выживших.       Во время игры нельзя нарушать роли.       Эзоп чувствует себя восхищенным, когда слышит их впервые — так просто и при этом достаточно. Больше в игре нет запретов, только принятые самими «игроками» различные принципы и негласные установки. Примечательно, что первые два правила обходятся простым «по собственному желанию», примечательно, что Выживших касается только последнее. Потому что безобидная и мирная сторона? Эзоп мог бы поспорить, но не видит смысла.       Про невозможность покинуть Поместье никто не говорит. Такого запрета нет, они просто не могут.       «Но не ты», — настойчивая мысль.       Эзоп в этом месте — гость. Его держит только любопытство, которое когда-то и привело сюда и уже, кажется, превратилось в болезнь. Не какие-то эфемерные мечты или отсутствие жизни за стенами этого места, как в случае с другими. Особняку нечего ему предложить.       Для Эзопа с Джозефом «это» тоже уже привычно. Эзоп не знает, как именно все сложилось именно так. Он касается чужих дрожащих век, впутывает пальцы во влажные вьющиеся волосы и тянет, заставляя откинуть голову, кусает горло, передавливая коротко трахею, из-за чего по телу под ним проходит сильная дрожь, а дыхание становится слишком хриплым — Джозеф задыхается почти мгновенно, — Эзоп тут же ослабляет хватку в волосах и мягко целует под челюстью, извиняясь беззвучно. Одного взгляда на шею Фотографа достаточно, чтобы понять, чем они занимались. Припухшие метки укусов и засосов на бледной коже выделяются яркими пятнами. Эзоп прикрывает глаза, втягивает кожу на тонком плече и оставляет очередной яркий след, задевает грудью чужие соски. Останавливает движение. Голубые глаза распахнуты и смотрят в потолок. Эзоп слушает Его дыхание, просовывает руку между их телами и обхватывает чужую плоть, сжимает в кольце пальцев головку — смазка сочится по коже. Эзоп слышит сердцебиение. Не свое.       — Удивительно, как твое сердце может биться, когда ты мертв.       Восхищение в голосе и трепет, от которого внутренности стягивает в тугой комок болезненного возбуждения. В такие моменты ему сложно вспомнит, что Фотограф опаснее, чем можно себе представить. Что он может сломать его пополам (запреты не работают, если добровольно), что он может вывернуть душу наизнанку (никакого принуждения). Эзоп никогда не чувствовал такой жажды обладать кем-либо, пока не принял участие в этой смертельной игре.       «Джозеф-Джозеф-Джозеф».       Пульс под губами бьется быстро и сильно в такт несмолкаемому голосу в голове. Эзоп ведет языком, ощущая, как музыку, очередной судорожный вздох и солоноватый от пота привкус кожи. Делает, наконец, толчок, вжимаясь в чужие бедра своими и тянется к тумбочке возле кровати.       Уже вывернул наизнанку…        «Тук-тук-тук», — набатом бьет в ушах.       Стон. Тело под ним прогибается в спине, пальцы впиваются в плечи до боли, оставляя следы от ногтей, когда Эзоп тянет за волосы, заставляя повернуть голову набок, и с профессиональной точностью вонзает иглу в пульсирующую артерию на бледном горле.       — Ахх!.. — Джозеф содрогается, застывая, кусает губы и не сопротивляется. Совсем.       Формалин проникает из шприца внутрь тела, растекаясь по венам Фотографа с каждым гулким ударом сердца. Джозеф моргает, его руки замирают на мгновение, хотя Эзоп уже сейчас может сказать, что на его спине множество глубоких царапин. Он чувствует капли крови, бегущие из них холодом по разгоряченной коже, когда в последний раз давит на поршень и вытаскивает иглу. Шприц падает на пол и закатывается под кровать, в тишине комнаты они оба слышат это слишком ясно.       Эзоп облизывает пересохшие губы. Ошеломленные голубые глаза тут же ловят движение, не моргают. По чужому лицу пробегает рябь, на мгновение перекрывая наполненный красками образ другим — черно-белым, больше напоминающим искусную поделку из мрамора. В этом обесцвеченном контрасте глаза Фотографа кажутся ярче.       Дыхание перехватывает.       — Тебе бы пошел гроб, — говорит вдруг Эзоп. Он смотрит так же, не моргая, когда медленно выпрямляется, упираясь коленями в постель, и разводит чужие ноги, проходится губами по мягкой коже бедра, прежде чем оставить очередной укус. Эта часть чувствительнее горла для этих целей. — Знаешь, если бы после смерти ты попал в мое Похоронное бюро, я бы устроил для тебя лучшие похороны.       Со стороны изголовья доносится стон, гладкий шелк вновь натягивается под чужими пальцами, наконец, не выдерживая и разрываясь. Напряженная плоть доставляет ее хозяину явный дискомфорт, Джозеф рефлекторно толкается в его ладонь, которая все еще поглаживает его там, и Эзоп послушно усиливает нажим, собирает капли горячей смазки и растирает их по коже.       — Гроб был бы из темного дерева, а внутри — шелк. Пронзительно-синий, как васильки, — он следит за тем, как чужое дыхание учащается сильнее, становясь почти тревожным, как распахиваются в какой-то момент голубые глаза, ловя его взгляд, а рука ловит за запястье, сжимая в попытке замедлить, но пальцы дрожат. И Эзоп не останавливается. — Хотя нет, васильки означают простоту. Это не твой цветок, — на чужом лице появляется болезненное выражение то ли в ответ на слова, то ли это действительно боль.       Эзоп наклоняется и целует подрагивающий живот, щекочет языком ниже, обводя кончиком пупок и затрагивая дорожку редких светлых волос ниже. Во рту остается терпкий привкус. На мгновение Эзоп чувствует досаду, что положение слишком неудобное, да и сейчас у него мысли о другом. Пальцы уже совсем мокрые, чужая покрасневшая плоть обжигает.       — Я бы взял цветы акации**, — шепчет он, не поднимая головы, наблюдая.       Рождение через смерть. Учитель в детстве много рассказывал ему об этих цветах.       Эзоп чуть оттягивает крайнюю плоть и проводит кончиком ногтя по головке. Комнату оглашает срывающийся вскрик. Собственное напряжение становится слишком невыносимым — так не пойдет. Эзоп отстраняется на мгновение и выходит из чужого тела, которое тут же рефлекторно сжимается в ответ, но безрезультатно: после долгой ночи пальцы Эзопа проникают внутрь легко, дразня.       — Украсил тебя гиацинтами** и колокольчиками, — Эзоп прижимает свою плоть к чужой и вновь обхватывает рукой, лаская в этот раз совместно, немного резче и быстрее. Вынимает пальцы из тела, оставляя мокрые следы на бедрах, сжимая, чтобы притянуть ближе, так, что позже наверняка появятся синяки, капли смазки скатываются вниз по коже и оставляют на шелке темные следы.       «Я знаю, почему ты мне нравишься», — шепчет разум.       «Я думаю только о тебе», — звучит в ушах колокольный звон.       Джозеф ерзает на постели, Эзоп замечает, как тот кусает губы и жмурится, на мгновение чужое тело сводит судорогой, и по лицу вновь проходит черно-белая рябь. А потом снова и намного сильнее. Эзоп знает, как влияет формалин на живого человека, но ему интересно, какой будет результат в данном случае. Ласка обжигает нервы, дрожью отзывается вдоль по позвоночнику, рука на его запястье сжимается судорожно, не отталкивая и не притягивая, просто держась. И Эзоп видит, что Джозеф еще контролирует ее силу, потому что простыни под второй изорваны окончательно.       «Почему ты выбрал именно меня?» — думает он, когда смотрит в расширенные зрачки голубых глаз, которые мечутся между стеной и потолком, пока резко побледневшие губы шевелятся, но издают только надрывный хрип. Джозеф задыхается, горло судорожно сжимается в спазмах, слюна вязкая, невозможно сглотнуть, а легкие горят. Он старается дышать носом, но взгляд теряет фокус, кислород не спасает. Мышцы подрагивают, тело сводит судорогой.       Эффект наступает быстрее, чем Эзоп мог предположить. И ему почти стыдно, но внизу живота тугой комок нервов сжимается в ответ только сильнее, и он уже неосознанно двигает бедрами, толкаясь в собственную ладонь. Прижимая обе плоти друг к другу, смешивая смазку и прозрачные капли предэякулята. У него чувство, будто он теряет рассудок.       Сильная интоксикация организма, отек легких… Эзоп ловит пальцами подбородок Джозефа и нежность, которую он видит в чужих глазах, несмотря на мучительную агонию, затапливает его с головой, выворачивая наизнанку, тревожа что-то болезненно-хрупкое внутри.       Ацидоз*** и постепенный отказ органов… Он целует горло, вновь смыкая на нем зубы — теперь нет смысла беспокоиться о причинении вреда, — тело под ним содрогается в особенно сильном спазме, в уголке чужих губ выступает кровь. Тук-тук-тук. Эзоп собирает ее языком и скользит им внутрь рта. Еще одна монохромная рябь, и словно нарисованные чернилами трещины расчерчивают чужое лицо. И не исчезают больше. Эзоп прикрывает глаза, движения руки на плоти становятся совсем лихорадочными и неуклюжими из-за положения и избытка ощущений: в этом облике кожа Фотографа не менее горячая.       Тук… тук… тук…       Внутреннее кровоизлияние… Джозеф уже не видит его. Он не стонет — только хрипит и скребет его руку, оставляя глубокие красные борозды. Эзоп стонет ему в рот, сплетаясь с чужим онемевшим языком, смешивая слюну и медный привкус крови, когда после очередного резкого движения вверх-вниз напряженное до предела тело под ним конвульсивно дергается в последний раз, и белесая жидкость пачкает живот и пальцы. Тук… В воздухе отчетливый запах пота и секса, пряный привкус под языком и невыносимая сладость, которая не проходит.       В груди вновь разливается жжение, Джозеф не двигается.       Последняя стадия интоксикации формалином — смерть. У Эзопа перехватывает дыхание, когда он вслушивается в не свое сердце, которое молчит, и щекочущее прикосновение кончика языка к чужому небу не вызывает привычной ответной дрожи. Эзоп разрывает поцелуй, приподнимается на дрожащих коленях и обхватывает лицо Джозефа руками, всматриваясь. Он уже хочет, чтобы тот «проснулся».       «Пожалуйста, останься со мной еще немного…»       Собственное возбуждение болезненно ноет.       — Ах… — Эзоп закусывает губу, он не успел кончить вместе с Джозефом, и теперь это ощущение мучительно. Пальцы слишком сильно дрожат, нервы натянуты и на пределе, собственная кожа влажная, словно горит, а Его лицо под пальцами ощутимо холодеет, мутнеют яркие голубые глаза. — Ммх… — Эзоп вжимается бедрами в чужие, от стыда на глазах выступают слезы, но он толкается вновь, а потом еще раз. Скользит по холодному мертвому телу своим, вжимается лбом в чужой, не может оторваться от выцветших голубых глаз, которые обожает больше, чем что-либо еще, дергается почти лихорадочно в последний раз и доводит себя до края. До точки, когда спина выгибается, пульсирующий клубок нервов внутри превращается в слепящую вспышку белого перед глазами, и Эзоп срывается на крик, кусая запястье до крови. То самое, в которое Он вцеплялся, чтобы удержаться в сознании.       И даже тогда Эзоп не может избавиться от отвратительной сладости во рту.       «Прости-прости-прости».       Когда ему удается приподняться в следующий раз, ноги уже почти не дрожат, в голове звенит блаженная пустота, никаких лишних мыслей. Эзоп чувствует облегчение, которое не испытывал очень давно. Он поднимается с постели, не обращая внимания на то, как саднит спину, находит свои брюки и рубашку, поднимает с пола чужие фрак, жилет, сорочку — как всегда идеально выглаженные, — которые Эзоп ранее бесцеремонно бросил на пол, тщательно разглаживает ткань на спинке стула.       Шприц находится у самой стены под кроватью. Эзоп сжимает его в руках и смотрит несколько минут, прежде чем отправить в мусор.       — Все же ты отреагировал так же, как и любой живой человек, — Эзоп бросает взгляд на живот Джозефа, залитый подсыхающим семенем (их обоих), и вспыхивает, спешно выискивая среди разбросанных по комнате вещей что-то, чем можно вытереть его. Сменить постельное белье полностью не удается, но он заменяет наволочку и накрывает тело Фотографа теплым одеялом.       Робкое утреннее солнце высвечивает его кожу неестественно-белым. Эзоп садится на край постели и касается холодной щеки. Она ощущается хрупкой, и Эзоп досадливо прикусывает губу. Он все же ошибся с дозой формалина, он был уверен, что такого количества будет недостаточно, чтобы оказать внешнее влияние на кожу.       — Прости, я все испортил… — он вплетает пальцы в спутанные светлые волосы и вновь целует Джозефа в лоб. Синеватые следы на чужом горле напоминают цветы. Опять досада, все же он заставил Джозефа задыхаться, хотя это и было для того слабым местом. — И за это я тоже извинюсь потом.       Пол холодный, по ногам — сквозняк. Эзоп только сейчас замечает, что они не закрыли на ночь окно. Морозный утренний воздух освежает, приводит в порядок мысли и чувства. Тени в комнате выцветают и утекают сквозь щели в полу. У письменного стола несколько незаконченных «кукол», небрежно расставленные склянки со спиртом, хлористым цинком и глицерином перемежаются с конфетными обертками (Эзоп не может не улыбнуться с нежностью), швейная машинка словно застыла в процессе работы (уроки матери пригодились в Особняке), чашки на подоконнике, книги, камеры, костюмы, словно из другой эпохи… Хотя почему «словно»? Вокруг столько личных вещей, на которые обычно не обращаешь внимания очень долго, а потом в какой-то момент осознаешь. Как сейчас.       Боль в спине медленно проходит. Раны заживают, как заживают после игр, как в принципе всегда заживают в стенах Особняка. Даже смертельные.       — Я бы выложил цветами горечавки** твою «постель»… — словно строчка из колыбельной. Если бы кто-то из Выживших услышал это, то пришел бы в ужас. Или увидел бы. Эзоп находит во всей этой сцене достаточно черного юмора, ему почти хочется рассмеяться. — И вплел бы в твои волосы лаванду**.       Внутри вновь что-то болезненно скребется.       «Никто не заменит тебя», — стучит сердце.       «Только ты», — думает Эзоп, утыкаясь носом в чужие волосы, в которых запах растворителя смешивается с солнцем.       Неподвижные кукольные глаза смотрят на него из угла. Как настоящие. Джозеф восхищается его «куклами» безмерно, когда впервые оказывается в комнате Эзопа, бесцеремонно и даже не особо спросив разрешения. В Его глазах — невероятный восторг, а на губах — целый ворох вопросов, которыми он исписывает кучу листов, от волнения делая почерк слишком резким и неразборчивым. И потом еще не раз с интересом наблюдает за его работой.       «Скажи, а ты бы мог сделать для меня такую же, но с лицом моего брата?» — Джозеф кусает губы и отводит взгляд, выглядит в этот момент каким-то хрупким, совсем не похожим на Охотника, каким предстает перед всеми в играх.       Эзоп не меняется в лице, когда говорит «нет».       Фотограф выглядит жалкой версией себя. Эзоп смотрит на него снисходительно, чуть презрительно кривит губы и, беря чужие ладони в свои, целует бледные руки.       «Ты похоронишь себя вместе с ней, если я соглашусь», — думает Эзоп, когда сейчас смотрит в чужое мертвое лицо. Он никогда не отличался особой жалостливостью, поэтому ему не жаль за свой эгоизм.       — Если бы ты попал тогда в мои руки, я бы устроил для тебя самый лучший последний день. Но ты не попал, поэтому мы встретились здесь. К счастью или к сожалению.       Он приподнимает чужую руку и прижимает пальцы к запястью. Под ними бьется пульс.

***

      Солнце уже полностью встает к тому моменту, как Эзоп спускается из комнаты вниз. Осень за окном кружится кленовым листом и звенит серебряными колокольчиками птичьих голосов. Удивительно, как в Особняке можно почувствовать такое умиротворение, на мгновение забыв, кто они и как именно здесь живут.       Оправляя рукава рубашки, прежде чем столкнуться с первым жителем Особняка, Эзоп рассматривает на свету насыщенно-синие следы на исцарапанном запястье. Синяки складываются в очертания пальцев, рваные ранки — в следы от зубов.       Так рано на стороне Выживших неспящими можно увидеть немногих.       — Эзоп! — Марта замечает его мгновенно и склоняет голову приветственно. — Доброе утро, ты сегодня рано.       Впрочем, удивленной она не выглядит. Хотя, наверное, ее вообще трудно удивить. Эзоп отмечает в ее руках деревянную ложку, а в кастрюле на плите при этом готовится что-то густое и пахнущее невероятно вкусно. Аппетит просыпается мгновенно. Ему повезло прийти сюда так рано, когда очередь Марты готовить. Хотя обнаружившаяся очень близко Вера на мгновение выглядит удрученной из-за резкой возросшей «конкуренции».       — Я выспался, — Эзоп пожимает плечами, огибая стол, устраивается недалеко от сидящего за ним же Пророка. У них есть огромная столовая, но ее редко занимают раньше обеда. К тому же она совместна и для Выживших, и для Охотников. — Сегодня утром никто не играет?       Откидывается на спинку, вытягивая руку и постукивая рассеянно по столешнице пальцами. Какой-то мотив из тех, которые часто напевает сам себе Джозеф, когда увлечен своими фотографиями или просто задумывается и бесцельно бродит взглядом по сторонам. Эзоп знает все его мелкие привычки, и это греет изнутри. «Мой, только мой», — поет в голове. Невидимый, но ощутимый взгляд Илая в этот момент останавливается на его запястье и словно в очередной раз спрашивает:       «Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь».       «Нет, не знаю, но не остановлюсь», — Эзоп и не думает прятать его от Пророка. Чтобы пересчитать, сколько Выживших знают о его отношениях с Джозефом, хватит трех пальцев. Только вот Пророк не умеет посягать на чью-то свободу, у Наиба нет права осуждать, а Нортон… ну, он пугает временами даже Эзопа. Тот не знает, что творится в голове у Старателя.       — Удивительно спокойная неделя, — Вера заглядывает за плечо Координатора и не обращает внимания на попытки усадить себя за стол, чтобы не мешалась, вся как-то словно порхает и светится. — Зато сегодня вечером у нас будет матч два на восемь, — на мгновение на ее лицо, непривычно без вуали и с распущенными волосами, набегает тень, но тут же исчезает, когда она поднимает голову и неожиданно оборачивается к Бальзамировщику. — О, Эзоп! Этот приятный запах, я уже не раз замечала, но забывала спросить. Это парфюм? Могу я…       — Это фенол, — Эзоп отбивает пальцами особенно громкий звук и улыбается.       — О… — Вера выглядит растерянной. Марта, наблюдающая краем глаза, оставляет, наконец, ложку, выключает плиту и разворачивается к ним. Ее пальцы ложатся на плечо Парфюмера и сжимают, словно осекая.       Она смотрит нечитаемым взглядом, когда останавливается им на Эзопе.       — Ходят слухи, что среди охотников сегодня будет Фотограф.       Эзоп не отводит взгляда и все так же не убирает руки со стола.       — Мне тоже говорили об этом, — и в его голосе, наверное, слишком мало огорчения для человека, который за последний месяц ни разу не вышел из игр целым. Илай издает тихий обреченный стон и, словно смирившись, машет рукой, откидываясь на спинку.       В отличие от Выживших, Охотники оказываются как-то ближе друг к другу. Наверное, потому что в большинстве своем у них нет жизни за стенами Особняка, никто не обещал им исполнения несбыточной мечты, они просто живут, как есть. На стороне Охотников о их отношениях с Джозефом не знает только тот, кто слеп и глух. Таких там нет.       Взгляд Сё Бианя царапает ему затылок каждый раз, когда Эзоп переступает порог общей столовой, как и цепкий взгляд Мичико. Фан Вужен вроде бы смотрит презрительно на всех, кроме брата, но не останавливает его в этот раз. И Мэри… Холодное прикосновение ее лезвия к позвоночнику на последней игре вызывает фантомную дрожь до сих пор. Единственная радость, что «несмешное» чувство юмора Джека достается Эзопу только один-на-один, а еще тот мастерски «затыкает» Наиба.       И при этом никто не осуждает Джозефа. Наверное, Бальзамировщику стоило бы чувствовать себя обиженным, но он не чувствует. Потому что Фотограф, словно в счастливом неведении, ничего не замечает и все равно принадлежит ему. Эзоп мысленно благодарит проклятый Особняк и его правила, что никто из Охотников не может подойти к нему близко вне игры, и шлет к черту. Всех. Все-таки очень удобно, когда ты Выживший и у тебя есть неприкосновенность одним простым «катитесь в ад, я не хочу, чтобы вы даже приближались ко мне». Особенно, когда ты сам не ограничен ничем.       Почти…       Марта отворачивается и больше не смотрит на него, занятая тем, что накладывает долгожданный завтрак для Веры, которая уже потирает руки от нетерпения и ерзает на месте. А Эзоп думает о сегодняшней ночи, чужом мертвом безмолвии и выцветших глазах.       «Когда он окончательно придет в себя, то тело еще, наверное, долго будет ныть. И следы на шее не успеют сойти до вечера», — мысль мелькает с почти ленивым равнодушием, когда Эзоп подносит ладонь ко рту и прикрывает зевок. Все же он не спал всю ночью. — «Кажется, на сегодняшней игре опять не обойдется без жертв».       Вспоминает тепло от прикосновения к чужому телу и биение пульса под губами, о синем шелке в чужих волосах и «цветах под ногами». И сердце вновь начинает биться чаще. Во рту пересыхает. Почему?..       Эзоп поднимает глаза и замирает.       Эмма распахивает дверь в сад и почти вбегает на кухню, спотыкаясь о порог и едва не рассыпая по полу свою ношу — целую охапку цветов. Огромных и ярко-желтых, словно маленькие солнышки.       — Ну и зачем они здесь? — Марта хмурится, успевая перехватить часть прежде, чем та рассыплется по столешнице. Рассматривает и коротко подносит к лицу.       Эзоп не может оторвать глаз.       — Для красоты, — Эмма выглядит беззаботной и довольной. — Сегодня похолодало, на днях ударят заморозки, и они мгновенно завянут. А так я поставлю их в воду с сахаром, и они простоят еще долго… В гостиной, например. И в столовой еще можно поставить. Это ведь хризантемы** — символ осени. Они означают…       — Хрупкую любовь, — заканчивает Эзоп и только после этого чувствует, что снова может дышать. — Да, они бы тоже подошли…       В глазах Эммы любопытство, но Эзоп уже даже не смотрит на нее. Игнорируя звон голосов и какие-либо еще разговоры, он медленно восстанавливает свой мир. По кусочкам. Шаг за шагом, как когда-то шаг за шагом узнавал Его. И удивительно, но именно трещины делают мир цельным, органично вплетая в привычную для Эзопа реальность и конфетные обертки, и исписанные чернилами листы бумаги — просто будничные вопросы «как спалось?» и «хочешь, я принесу тебе еще кофе?», — длинные волосы на расческе у зеркала, сахар по ошибке в кружке с кофе и чужие рассказы о доме, детстве и семье, наполненные немой тоской и запахом растворителя.       «Я бы хотел, чтобы однажды ты побывал на моей родине. Возможно, возле дома все еще цветет миндаль. В детстве он был нашим с братом любимым местом для игр…»       «Если бы не Особняк, мы бы никогда не встретились».       — Похоже, что на самом деле мне тоже никогда не выбраться из этого места.       Пророк смотрит с сочувствием, но молчит.       В конце концов Эзоп ни о чем не жалеет.
Примечания:
*Психическая анестезия — это расстройство личности, при котором человек теряет всю глубину и красочность эмоционального переживания, становится равнодушным абсолютно ко всему.
**Паучья лилия - символ смерти;
Вереск - по одним преданиям цветок чистоты и верности клятвам, по другим - одиночества и безнадежности;
Васильки - "будь таким же простым, как этот цветок";
Белая акация - бессмертие;
Гиацинт - "я знаю, почему ты мне нравишься";
Колокольчики - "я думаю только о тебе";
Горечавка - сложный цветок в плане толкования, несмотря на свое название (в одних источниках буквально означает "сладких снов", в других - большую ценность; в фике Эзоп больше склоняется к ассоциациям с самим названием (утрата, потеря), и значение цветка перекликается с лавандой - "никто не заменит тебя");
Лаванда - тишина, преданность и осторожность ("я тебя никогда не забуду" и "никто не заменит тебя");
Желтые хризантемы - хрупкая любовь.
*** Ацидоз - повышение кислотности крови.

К слову, Джозеф предпочел бы именно васильки для себя.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
>**Уродина Красивая**
>Вау~Это сильно, даже очень..)После прочтения теперь хочется узнать ещё больше значения разных цветов.

Благодарю *кланяется* Рада, что работа произвела впечатление.
Может, если придет идея, напишу еще что-нибудь подобное)
Реклама:
безумно понравилась Ваша работа
как трудно встретить здесь людей, которые поддерживают позицию эзоп/джозеф, где именно бальзамировщик выступает активным лицом
желаю побольше вдохновения, мне было особенно приятно читать Вас!
>**banheiros**
>безумно понравилась Ваша работакак трудно встретить здесь людей, которые поддерживают позицию эзоп/джозеф, где именно бальзамировщик выступает активным лицомжелаю побольше вдохновения, мне было особенно приятно читать Вас!

Благодарю)
Честно, немного опасалась, какой отклик вызовет эта работа.
Сама не вижу эту пару наоборот. Точнее прочесть могу, если хорошо написано, а вот написать нет. Для меня Эзоп всегда активен.
О.Мой.Бог. Это настолько чувственно, что не передать словами. Спасибо Вам за то, что есть Вы и Ваши работы!!
>**_MiseraMeow_**
>О.Мой.Бог. Это настолько чувственно, что не передать словами. Спасибо Вам за то, что есть Вы и Ваши работы!!

Спасибо за ваши слова >~< Я буду стараться дальше!
>**Салли - невезучая яойщица**
>А теперь объясните мне, как после прочтения этого фанфика мне перестать жрать стекло тоннами и прекратить плакать?

Ну, зачем же плакать? ^^" Это ведь фик с хорошим концом, не трагедия и вообще об осознании любви.
ого, очень красивый фанфик. мне нравится, как вы его написали, хотя я удивился тому, что пассия тут джозеф, а не эзоп. ( ´ ▽ ` )
>**ellmeon.**
>ого, очень красивый фанфик. мне нравится, как вы его написали, хотя я удивился тому, что пассия тут джозеф, а не эзоп. ( ´ ▽ ` )

Я воспринимаю Джозефа только снизу) Точнее: я могу читать о нем в любых видах, но вот писать нет.
Я рада, что вам понравилось :>
Реклама:
Это прекрасно, я даже не знаю, как выразиться. Грустно, красиво, так как-то естественно все преподнесено и... да, сильно. Действительно впечатляет, честно я Вам завидую (белой завистью, разумеется) Очень бы хотелось тоже уметь так писать, Вы великолепный автор🤍
И, да, пейринг - такая редкость найти фанфик, в котором Джозеф - пассив, я его только так и вижу. И пишу так, кстати, тоже) Ваша работа невероятна, успехов Вам в дальнейшем и вдохновения🤍
>**-ArmedBunny-**
>Это прекрасно, я даже не знаю, как выразиться. Грустно, красиво, так как-то естественно все преподнесено и... да, сильно. Действительно впечатляет, честно я Вам завидую (белой завистью, разумеется) Очень бы хотелось тоже уметь так писать, Вы великолепный автор🤍 И, да, пейринг - такая редкость найти фанфик, в котором Джозеф - пассив, я его только так и вижу. И пишу так, кстати, тоже) Ваша работа невероятна, успехов Вам в дальнейшем и вдохновения🤍

Ох, как же приятно слышать такие теплые и эмоциональные слова *низкий поклон* Я пыталась добиться грани между нежностью (как раз естественностью, да) и легким ощущением жуткости происходящего. А вообще это история о любви)
Благодарю за отзыв и желаю вам тоже очень-очень много вдохновения :>
Реклама:

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net

Реклама: