Хроники одного допущения

Эпиграф, он же источник вдохновения: "Тайга, снег и никакой разницы, при какой власти сидеть. Можно представить, что вышли они с Алешей на Сенатскую, увлеченные речами полковника Пестеля, и сейчас пожинают плоды идей своих." (Драббл с Зимней фендомной битвы) Тульчинский монастырь знавал лучшие времена. В те годы, видимо, и были отстроены келейные корпуса. Так что для арестанта нашли комнату в том крыле, где этой зимой никто не жил - в самом деле, не выселять же братьев из келий! А не жил - следовательно и не топил. Сонный солдат из инвалидной команды вроде бы кое-как растопил печь - и ушел, а дрова так толком и не занялись. Можно было бы встать, проверить: вдруг еще не совсем погасло, - благо, кочергу этот нерадивый истопник так и оставил тут, не боясь, что арестант совершит с ее помощью какие-либо решительные действия. И дрова не все положил в печь - можно было бы, если дело пойдет, подложить - глядишь, до утра как-то хватит, а там, может быть, и будет кому сказать... или кому топить. ..словом, можно было бы попытаться помочь себе не мерзнуть. Только сил не было вовсе. Было только отчаяние - такой силы, что порой казалось - это оно вымораживает его до костей, а тепло или холодно в брошенной келье, и не поймешь. Сил, как это ни дико звучало, не было даже на то, чтобы заснуть. Так он и сидел у стола эту длинную зимнюю ночь - впрочем, мрачных мыслей на нее хватило и, кажется, заканчиваться они не собирались. Пробовал наклониться и прилечь на стол - оказалось неудобно: мешал воротник мундира, мешали - даже сквозь плотную ткань - ордена... Такая вот пришла ему блажь: сдаваться при полном параде. Ну то есть - повиноваться приказу, который, о чем бы там он ни был, по сути - о явном и неизбежном аресте. ...ну, как неизбежном? Если бы он сказал Вятскому полку: его головы ищут, пошел бы полк защищать своего полковника? А он, между прочим, не знает - он так и не понял, как же относятся к нему солдаты. Знал,что делает для них все, что возможно, - и не знал, понимают ли это они, не является ли им полковничья забота придирками и непонятными переменами. Да... чай, не Муравьев, у него, говорят, с этим вовсе иначе... хоть и не полковник. Смог бы он поднять кого-то здесь, в Главной квартире? Нет, ничего не было готово, расчет был - опять же на его полк, что должен прийти 1 января и заступить в караул, а до января еще две недели с лишком, поднимать, пожалуй, некого... А после вестей, что успел передать Волконский - об отсылке Барятинского, больше похожей на арест, - и некем. А если бы сам генерал Волконский кого-то поднял? (А если бы собаки залаяли хвостами, как говорил герр Зейдель...) Нет и нет. Теперь он сам под командой другого генерала - Киселева, и тот уже явно дал понять, что спасать он будет свою Вторую армию, а в такой ситуации жертвы неизбежны, - и Павел сам яснее ясного понимал, что первая, обязательная и неизбежная жертва - это он и есть. Если вовсе повезет - единственная, или одна из немногих. Это, наверное, должно хоть как-то радовать его - он же сам решил, что нет ничего хуже междуусобия... Да, это самое правильное. Наверное, единственное правильное в нынешнем положении. (А будь положение иным - ты бы решился?) Только как же хочется оказаться где угодно - но не здесь! Потому что это так же невыносимо... как Лейпциг. Как все безумие "битвы народов", после которой он, молодой, еще полный сил (хотя и не вполне излечившийся от раны) офицер, купил себе в первой городской аптеке, которая оказалась открытой, яд. Объяснял еще - нужно, чтобы наверняка. И отдал за него какую-то несообразную цену не глядя... Чтобы, если его ранят снова и рана будет безнадежна, не длить мучения, не оставаться там, где остается только мучиться... Как теперь. Только вот нет при нем такого яда, который бы взял и наделил его способностью "оказаться не здесь". Он пошевелился, потому что за бессонную ночь устал, кажется, больше, чем если бы ехал всю ночь верхом. Пригляделся, щурясь, к кровати, на которую был брошен непонятного цвета тюфяк - и понял, что в комнате, похоже, стало чуть светлее, а за окном - серее, приближается утро. Можно было бы попробовать прилечь, пока не пришли с какими-нибудь еще вопросами... Он попытался встать и понял, что единственное возможное сейчас движение - это осесть на пол. Ноги не держали. Оказавшись на полу, Павел привалился спиной к стулу. Так было немного лучше - эта поза еще не успела утомить. Взгляд упирался в стену, и так он выяснил, что кроме стола, стула и кровати, здесь остался от прошлого еще один предмет: простой деревянный крест. Все это выглядело безумием - подумал он, - кто-то уже предвкушает скорое Рождество, а он, лютеранин, который не так давно рассказывал кое-кому из товарищей, что бросит все и уйдет в Киево-Печерскую лавру, - он теперь сидит на полу в келье католического монастыря - и готов молить Всевышнего о чуде (а вовсе не о силе духа, чтобы выдержать все, что ему посылается). О том, чтобы не быть - или быть где угодно, но не здесь... ...да, молиться и бить поклоны, как какая-нибудь ревностная полька, только вот голосу не будет - громко каяться... А вот о поклонах - это он не просто так подумал. Он-то подумал, а тело, уже без участия разума, довершило намерение до движения, до касания пола лбом (а в самом деле - холодный), только вот подняться уже не получится, наоборот - завалится куда-то на бок... И почувствовать, что бессонная ночь не прошла даром, и черная волна сна, а может быть, и беспамятства, все же уносит его... "...Господи - быть - не здесь..." Наступало утро 14 декабря 1825 года.