Бард и Ведьмак

— Что бы сказал Три Галки на это, как считаешь? — Лютик усмехнулся и бросил в пропасть первый камень, что нащупал под рукой. — Жизнь быстротечна.. Не просри ее и не прелюбодействуй, иначе в скором времени подхватишь хворь от распутной дочери рыбака. Черта с два, я сочиню об этом славную балладу, Геральт, — бард изобразил голос сира Борха и рассмеялся. Геральт был грозен, а смех Лютика — прекрасен. И пусть голос назойливого барда походил на пирог без начинки, но его улыбка.. Светлая, лучезарная. Ведьмак всегда втайне восхищался этим. Тем, как Лютик умел не замечать его оскорблений, тем, как он прощал все его выходки и грубость. Геральт был суров. Суров, непоколебим, сварлив, как старая баба.. И упрям, как осел. Геральт знал это. Ведьмак бранил себя за каждое слово, каждый взгляд, что был совершен им в порыве вечной грубости, определенно, Лютик заслуживал большего. Бард заслуживал, чтобы ему ежедневно, ежечасно говорили о том, как прекрасны его глаза, как приятна шелковистая шевелюра, как бесподобен его голос. Да, Лютик любил лесть, любил комплименты. Ведьмак искренне не понимал, чего такого нашел в нем поэт, что вечно носится за Белым Волком, как пришибленный. "Наверно, для него я друг", — думал Геральт. Определенно, друг, ведь это был сам Лютик — мэтр увеселений и хмельных голов, бог сисек и вина. Геральт не был поэтом, но в глазах Лютика хотелось утонуть. Расплавиться, словно от жара пламени дракона, за которым они шли. Впрочем, будь это вилохвост, следовало бы попрактиковать знак Квен, но не суть.. — Ты пойдешь к Йеннифер? — Лютик с некой надеждой устремил свой взгляд на Белого Волка. Геральт усмехнулся. Что он услышал в голосе барда..? Это была ... ревность..? — Да, Геральт! Я ревную, кикимора бы тебя побрала! Да хоть.. Хоть бы и летюга, и вот только не смей говорить, что их нет! — бард будто бы услышал мысли ведьмака, соскочил с камня и уставился на Геральта небесно — голубыми глазами. — Ну и засела тебе в печенку твоя Йеннифер, что ты вообще в ней нашел?! На старость потянуло? Откуда ты знаешь, что она не потеряла невинность тика в тику через год после того, как изобрели двухлемешный плуг?! Ну и что, что чародейка, а разве я не чародей музыки и стихов, Геральт? Геральт молчал. — Ну давай, давай! Пошли меня снова, накричи, ударь, ты ведь так любишь это делать! Ты же.. Эх, Геральт, черт бы тебя, тугодума.. О чем я вообще думал? — Лютик лишь с досадой вздохнул и развернулся, желая смыться куда — нибудь, но лишь бы не видеть чертовых янтарных глаз. — Блять,Лютик. — Единственное, что ты можешь сказать мне?! Ведьмаки не чувствуют. Они говорят вслух с периодичностью раз в месяц, безжалостно убивают чудовищ — таков их кодекс. Да, тот самый кодекс, который Геральт придумал себе сам. Ведьмаки не чувствуют. Не знают о любви и душевной боли. Ведьмаки засыпают спокойно, не мучаясь терзаниями любви, они лишь и умеют, что махать мечом и брать плату, но Геральт понимал, он не был таким. Ведьмак по призванию, в душе — человек. Обыкновенный человек, который хотел бы и любить, и воздыхать по ночам о любимом. Возможно, Геральт и воздыхал, и любил. Да, определенно. Ведьмак по признанию, в душе — человек. Тот, кто превращал его в мутанта, поленился. Не до конца выполнил работу. Геральт любил. Был привязан к барду даже больше, чем его треклятая лютня, и как же гнусно это было признавать. Он снова обидел своего Лютика, своего ранимого и ревнивого Лютика, сам того не желая. Ведьмаки не чувствуют. Они действуют. В мгновенье твердая и жилистая рука взяла запястье барда и развернула его к себе. Лютик тихо выдохнул, покорно поддался вперед. Он улыбнулся ведьмаку, нежно положил руку на его шрам на виске и коснулся желанных губ своими. Последнее желание. Да,будь Лютик хозяином джина,его последнее желание было бы определенно таким. Сладостным и нежным.