...

Моя милая, ты так красива. Каждым своим словом я боюсь осквернить твою красоту, ведь, разве ты не знала? У каждого слова есть душа. Вот, к примеру, слова «жалось» и «сострадание». Тогда как жалость является лишь вторым именем злорадства, сострадание воплощает в себе истинную способность человека понимать и принимать чужую боль. Не просто так, говоря о буддизме, мы выбираем именно слово «сострадание». Когда же мы говорим «мне жаль» - мы злорадствуем. Мы не способны перенять на себя чужую боль, ведь это не наша боль, и в тайне, быть может даже сами того не осознавая, мы радуемся, что это случилось не с нами. Каждое слово имеет душу. Душу, которую мы сами ему дарим. А, в прочем, о чём я? Моя милая. Ты думала, что знаешь очень многое, но у жизни странное положение вещей: чем больше мы узнаём, тем больше убеждаемся, что знаем слишком мало. И, наверное, будучи старыми мы решим, что не знаем ничего. Большой ум приносит большое горе, но, если подумать, ничего в жизни не имеет смысла и очень немногие вещи стоят того, чтобы из-за них расстраиваться. Всё исчезает, но ещё печальней то, что исчезает, зачастую, внезапно. Как давно ты это поняла? Моя милая Сапфо. Это чудесное серебристое платье, как часто ты представляла, как оно падает с твоих старческих, сухих плеч? Часто ли ты видела свои алые губы выцветшими, как старое полотно, а волосы серебристыми, как нити паутины? Как часто ты видела свой собственный лик, подобный омертвлённым головам цветов? Как часто будили тебя эти мысли в самой глубине прохладной ночи, когда небо разливается оттенком берлинской лазури? Когда луна своим бледным обручем освещает твои рёбра и плечи. Моя милая. Ты стала первым человеком, проникновенно смотрящим в чёрные колодцы моих глаз. Ты была первым и единственным человеком, восхитившим меня своей слабостью и своей силой. Ты была моим Антиноем, а я твоим Адрианом, ты моим Струэнзе а я твоей королевой Каролиной Матильдой, ты моя Галатея, а я твой Пигмалион. Ты была первым человеком оголившим мою душу, первым человеком не разочаровавшимся, увидев моё больное нутро, человеком, заставившим меня испытать любовь вместо отвращение и желание целовать твои руки, вместо того чтобы выломать их и наколоть на сухие ветки. Моя родная, разве в нравственности любовь, разве в правде – истина? Не подобно ли могучее небо на наших плечах фарфору, а безбрежная морская синь засыхающему ручью? И если существует истина, то неужели существует что-то, способное стать истинной для твоего сердца? Моя милая, Бог, сотворивший этот мир, прекрасен. Но где он был, когда тысячи неповинных юнцов умирали под пулями, подыхали в ямах, сходили с ума в госпиталях с разорванными животами, где он был, когда с людей сдирали кожу, когда мальчишки из соседней улицы смотрели как дёргает лапками подожжённая зажигалкой ящерица, когда соседской кошке выкалывали глаза и смеялись над её мучениями. И если Бог покинул меня – я тоже его покину. Ибо я невиновен, не моя вина возлагается мне на плечи. Моя же вина – мучает меня изо дня в день. И если он возненавидел меня я тоже возненавижу его. Я всего лишь маленький человек, чего стоит моя злость и моё презрение, и разве презрение по сути своей не есть низшее проявление чувств? Но огонь, пылающий во мне и мысли, приходящие в мою голову ночами, делают меня большим, чем просто горстью пепла. Моя милая, Бог без лица и без воплощения забрал тебя у меня, он поступил со мной так жестоко! И теперь, стоя здесь, я не хочу видеть, как горсти сырой земли укроют твоё тело, как могильная насыпь вырастает над тобой подобно раздувшемуся животу. Ведь там, в глубине, наверное, очень холодно? Сейчас я приду домой, поставлю чайник и включу старую пластинку, голос Телониуса Монка наполнит комнату, и я пододвину твои туфельки ближе к своим, но ты… Ты этого не услышишь. Быть может, каждому воздастся по его вере, быть может, неверие это страшный грех, но не уверовав в Него лгать себе – ещё более отвратительно. Люди проходят, проходят подобно сгустившимся тучам, а некоторые, подобно мутным затяжным ливням, но проходят все. И разве не бесследно они исчезают, разве всё в мире не просто, разве не простота является вершиной всех таинств? Моя родная. Время залечивает все раны, не стоит говорить о том, что некоторые из них даже оно на способно зализать своим шершавым языком. Время вылечит всё и всё искоренит. А то, что не искоренит, то сгладит, и то, что ты не забудешь - с тем свыкнешься. Страсть - дерзкое, но непрочное чувство. Страстная любовь – глупа и недолговечна, она подобна завёрнутым в фольгу цветам, чьи рубиновые и нежно-розовые лица силятся блистать не понимая боле, что не в блеске красота, не в фольге нежность. Истинная же любовь проста, она не терпит надуманных обязательств и семейных разборок вечерами. Она не страстна - она проще. О ней не пишут в романтических историях. И мне бы хотелось сказать, что любовь подобна лотосу, но нет. Любовь живёт больше, чем четыре дня, она не раскрывается ночью и не уходит на дно, чтоб спустя тысячу лет зацвести вновь - она только успокаивает сердце и однажды просто заканчивается. Любимая, а на самом то деле, забудь всё это, забудь до последнего слова. Это всё глупости, у меня своя правда. Ты же знаешь: чтобы я не говорил, это всегда не то, что бы я хотел сказать. Милая. Родная. Не одно из этих слов ничего не стоит, мне просто грустно. Моя к тебе нежность не прожила столько лет, не успела превратиться в привязанность, не успела превратиться в привычку.