На грани

      Нью-Йорк зажигается первыми вечерними огнями, когда мы преодолеваем половину пути к дому Миранды. Вереница машин вялым потоком ползет вдоль шоссе, и мы едва успеваем приехать к назначенному времени. Я выхожу из машины и говорю Джозефу, что на сегодня он может уезжать. Как быстро я освобожусь этим вечером неизвестно, а держать его здесь не хочется. Хотя, может быть, мне просто нужна возможность все обдумать и я пытаюсь выиграть время. Как бы там ни было, я точно знаю, что сейчас его присутствие давит на меня молчаливым ожиданием. Мы прощаемся и я иду по крыльцу дома Миранды.       Осматриваю себя, расправляю складки на черном жакете и медленно выдыхаю, чувствуя, как в животе скручивается нервный узел. От чего-то сегодня приехать сюда оказалось сложнее, чем во все предыдущие дни. Звоню в дверь и делаю шаг назад в ожидании, но она открывается практически сразу.       — Здравствуй.       — Я боялась,что опоздаю, — выдавливаю из себя, надеясь, что это звучало достаточно непринужденно.       — Ты вовремя.       Миранда пропускает меня в дом. Она, как обычно встает чуть поодаль, прислонившись спиной к стене и заводит руки за спину. Жесткий холодный свет люстры падает на ее оголенные плечи. На ней серая свободная блуза и белые брюки, только сейчас обращаю на это внимание. Она смотрит на меня и я опять глупо застываю. Она глядит из-под опущенных ресниц пристально, изучающе. Я чувствую ее взгляд под собственной кожей, россыпью мурашек расходящихся по спине. Она смотрит куда-то дальше моего собственного взгляда, она смотрит в меня. Этот фирменный взгляд La Priestly с которым, я так и не научилась справляться.       С которым, если честно, даже не хотела бороться.       — Что такое? — выходит как-то скомкано и неуверенно, но мне надо как-то разорвать эту тишину, потому что вдруг становится невыносимо молчать.        — Ничего, — Миранда встряхивает головой, кладет ключи от дома на тумбочку и уходит в сторону гостиной.       Я иду за ней, прихватив с собой черную папку, которую взяла сегодня специально для этой встречи и, которую, естественно, чуть не забыла дома впопыхах пока собиралась.       Когда захожу в гостиную Миранда уже сидит на диване, закинув ногу на ногу и положив руки на колени. Я сажусь перед ней в кресло и замечаю снова только сейчас, что на руках нет ничего: ни колец, ни браслетов. Как и нет сережек или бус, и даже излюбленные очки с затемнёнными стеклами лежат на столике.       — Необычайная тишина.       Миранда улыбается и тянется к фруктовой вазе на столе, чтобы взять виноград.       — Я думаю дать Маргарет еще один выходной.       — Отличная мысль.       Прячу улыбку за папкой и кладу ее на стол.       — Почему ты не смогла приехать в четыре? — голос Миранды неожиданно теряет прежнюю мягкость и она становится серьезна.       — У меня были дела.       — Хм, действительно, — она ухмыляется, поджав губы, руки смахивают невидимые пылинки с брюк.       — Ты так и не научилась уважать право людей на собственную жизнь, на самих себя, да?       Я говорю это мягко с иронией, хотя знаю, что подошла к опасной черте и подошла, скорее всего, слишком резко.       — Я только спросила, почему ты не пришла в четыре, а не все, что ты сейчас надумала в своей голове, — фыркнула она и отвернулась.       — Я пришла сейчас. И я надеялась, что мы продолжим сегодня работать.       — Я готова, — вальяжно, сухо бросает мне Миранда, как будто слов произнесенных секундой раньше и не было. Она удобнее устраивается на диване, подкладывает под бок подушку. — О чем ты хочешь узнать?       — Давай обсудим, что сейчас происходит в «Подиуме». Что случилось за последние четыре года?       Я ищу в сумке свою записную книжку и ручку, и приготовившись записывать, нажимаю грифелем на бумагу.       — Очень многое случилось за эти четыре года, — она искоса смотрит на меня и резким движением смахнув упавшую на глаза прядь продолжает. — После того, как ты ушла из «Подиума» и переехала сюда, я наняла в ассистентки новую Эмили, ты, наверное, ее помнишь. Блондинка с голубыми глазками, идеальной фигурой и милой мордашкой не обезображенной интеллектом. В общем, идеально подходящая кандидатура для работы в журнале. Она работала у меня семь месяцев, хотя была совершенно некомпетентна и не могла, как мне тогда казалось, ничего, кроме как приносить кофе и с грехом пополам выполнять элементарные поручения. В апреле — это был четвертый месяц ее пребывания в должности ассистентки — «Подиум» организовал благотворительный ужин. Я приехала туда с ней. Там ее и увидел Ирв. И как ты понимаешь, именно поэтому, позже я не могла ее уволить. Он закрутил интрижку с этой девчонкой и если я думала, что быть более некомпетентной, чем она была до этого, невозможно, то по истечению еще двух месяцев, она превзошла себя. А еще спустя время, она стала стремительно подниматься по карьерной лестнице. Смотрела на вторую Эмили и хлопая глазками напевала «руководство Подиума считает, что у меня выдающиеся способности и мне нужно расти, а не сидеть в приемной на телефоне». Действительно — выдающиеся способности…. — Миранда закатила глаза и я не удержалась от смеха.       — Было еще смешнее, когда она захотела стать заместителем главного редактора.       — Что? — я перестала записывать. — Что ей там делать, интересно?       — Проявлять свои выдающиеся способности и получать деньги, пока за нее все сделают остальные. Я была готова к тому, что у журнала могут начаться проблемы и даже, не поверишь, что проблемы она может создать мне и придется разбираться еще с этим, но все решилось гораздо проще. Она забеременела, в один прекрасный день ушла в декрет и больше о ней ничего не было слышно. Подозреваю, что с беременностью она утратила для Ирва былое очарование. Ему это не нужно. Хотя, на самом деле, Равиц — отец всему Нью-Йорку и его жену, похоже, это не смущает, пока он оплачивает ее красивую жизнь. На этом история с ней закончилась. Хотя журнал потерпел убытки, а коллектив пережил один большой непрерывный стресс с апреля и до ее исчезновения. Найджел, чуть не уволился в тот период.       Миранда взяла со столика бокал и отпила немного вина.       — Как у него дела?       — Он получил хорошую должность и, фактически, он сейчас и есть мой заместитель. Поддерживаем общение сугубо по рабочим вопросам.       Значит, он все-таки не смог простить ее за случившееся тогда на Неделе моды… Я думаю, стоит ли спрашивать, но потом, все же решаюсь.       — А ты пыталась… Поговорить с ним? Я думаю, он бы пошел на диалог.       — Да, я пыталась. Вызвала его к себе в кабинет, объяснила все ситуацию с Жаклин, Ирвом и этим, как там его звали? — она сделала вялый неопределенный жест рукой в воздухе, словно отмахиваясь от назойливой мошки.       — Кристиан, — говорю, чувствуя, как против воли начинаю улыбаться, но быстро беру себя в руки, возвращая лицу прежнюю серьезность.       — В общем, рассказала Найджелу про это и почему все случилось так, как случилось с его назначением. Сказала ему, что он ценный специалист, и журнал не готов его потерять, предложила ту должность, на которой он сейчас и остался, на этом все.       Я отвела взгляд и посмотрела ей за спину на маленький открытый балкон с которого открывался вид на вечерний город и дорогу в потоке машин, — мне кажется, это не совсем то, что Найджел ожидал услышать.       — Хм… Это то, что я смогла ему сказать.       — Тебе его не хватает? — задаю вопрос в лоб, чувствуя странную уверенность, намека на которую весь вечер не было до этой самой секунды. Может, потому что почувствовала, что история повторяется, но теперь с Найджелом.       Она молчит.       — Миранда.       — Ты прекрасно знаешь, что да.       Киваю.       — Как и то, что он твой ближайший друг. Единственный настоящий друг, который прошел с тобой все и вся. Неужели он не заслуживает, чего-то большего чем «уведомления» о новой должности?       — Я его начальник. Что я должна была сделать, начать выпрашивать прощение или пустит слезу? Я дала ему возможность наиболее независимо существовать в журнале. Это не мало.       — Ты опять решила, что вправе определять, чего достойны остальные, ведь так?       Я чувствую, как внутри меня закипает злость, сгущаясь все сильнее в груди и поднимается комом к гору, пока не повышаю голос и все начинает неожиданно прорываться наружу.       — Не по чину великой Миранде Пристли спуститься со своего Олимпа, даже ради самых близких, ведь так? «Пускай уходят, раз не ценят своего счастья»! И главное, каким будет это счастье вправе решать только ты, другим можно быть рядом, только помалкивая и принимая за честь возможность быть с Мирандой Великой Пристли!       Я закрываю глаза и выдыхаю, прежде чем продолжить уже спокойно.       — Знаешь из-за чего все так?.. Люди оставляют тебя не потому что они оказываются хуже, чем ты о них думала изначально, а из-за тебя. Твоя непомерная гордыня отравляет жизнь тебе и не дает возможности другим оставаться рядом. Тебе невозможно сказать слово поперек, невозможно проявлять собственную волю, ты не даешь человеку ощутить свою значимость в твоей жизни — ты всегда независима и ты «никого не держишь», и это как раз то, с чего я начала — Ты так и не научилась уважать право людей на собственную жизнь, на самих себя. Человеку, чтобы быть рядом с тобой, нужно себя сломать. И в этом нет свободы. А человек, чувствующий, что задыхается рядом с тем, кого он любит, да, будет бороться, но уйдет в итоге, если чувствует, что кроме него это никому не надо. В противном случае, может, и сил нашлось бы больше.       Миранда молчит. Ее лицо не выражает ничего. Она пристально смотрит на меня не моргая и не отводя взгляд, только кожа на костяшках пальцев сжатых на коленях в замок побелели, выдавая напряжение.       — Неужели ты не устала?.. — говорю практически шепотом, но мой голос неожиданно нежен, потому что мне становится ее жаль. Жаль настолько, что следующие слова застревают в голе. А еще, я вдруг, впервые в жизни чувствую, что мне жаль себя, но продолжаю говорить. — Ты и себя лишаешь свободы. Хоть раз дай себе возможность быть собой — мягкой, ранимой, где-то совершенно неприспособленной к жизни за пределами своей работы и от этого немного неуклюжей и забавной, но бесконечно милой в быту, застенчивой, с невероятным чувством юмора, способным не только жалить людей, а еще, я все-таки должна это сказать, мне никто бы не поверил, но ты просто невероятно готовишь. Не-ве-ро-ят-но. Правда я не понимаю, как можно приготовить Дораду с сицилийской капонатой так, чтобы за нее хотелось умереть и не смочь при этом приготовить яблочный пирог, но это не важно. Я знаю, что ты — это не только тот, человек которого все видят в "Подиуме", есть еще та часть тебя, которой ты просто не даешь шанса на существование и эта часть, она замечательна, и о ней я могла бы говорить еще очень долго. Я тебя прошу, подумай об этом и может быть получится перебороть себя и извиниться перед Найджелом сказав то, что ты действительно хочешь сказать и, возможно, сохранишь хорошую дружбу.       Наше молчание, казалось, длится целую вечность, прежде чем Миранда поднимается и идет к журнальному столику. Звук ее тихих размеренных шагов по паркету звенит в комнате. Она открывает портсигар, молча достает оттуда сигарету с зажигалкой и уходит на балкон. Я вижу ее спину, неестественно прямую от напряжения и рельеф острых лопаток через тонкую ткань серой блузы. Зажигалка щелкает в тишине, как выстрел, Миранда прикуривает. Проходит пара минут, и я также молча иду к ней. Потому что не могу иначе.       Ступаю на маленький узкий балкончик. Сигарета выкурена уже до середины. Маленький красный огонек зажигается в темноте и гаснет. Миранда молчит. Она смотрит перед собой и обнимет сама себя себя , ежась от ночной прохлады.       — Ты же бросила, — я решаюсь заговорить и киваю на сигарету.       — Из-за тебя.       — Да, я помню, —  смотрю под ноги на светлую плитку в узоре и снова на Миранду. — И опять начала?       — После того, как ты ушла, — она оборачивается ко мне. — Первый год был ужасным. Все было ужасно. Ты, мама, Найджел, Стивен…       Я смотрю ей в глаза, блестящие от скопившихся слез и кладу ладонь на сжимающую теперь холодные перила руку.       — Прости.       — Хм? — она смотрит на меня недоумевающе, но я до сих пор чувствую ее руку.        — Я оказалась в числе тех, кто ушел в самый сложный момент. Но, ты поверишь, если скажу, что и мне было ужасно? Я не могу это сравнивать, но мне тоже было плохо. Особенно в тот первый год.       Она оборачивается и коротко кивает.       — Давай уйдем отсюда, тут холодно, — мы возвращаемся обратно в гостиную. Я сажусь в кресло, беру со стола черную папку и открываю обложку.       — Я сделаю чай.       — Спасибо.       Миранда возвращается через пять минут с подносом руках и комнату наполняет запах фруктов и мяты.       — Что это? — она кивает на папку и аккуратно разливает горячий чай в по маленьким чашкам.       — Твои фотографии, — я выкладываю фотографии из папки на стол, раскладывая их по порядку. — Тут все, что я снимала после Парижа. Подумала, что, может, что-то из этого, ты одобришь для попадания в фильм, хотя бы пару.       Миранда делает глоток и смотрит на стол. Фото, разложенные в хронологическом порядке, напоминают, какое-то старое, очень знакомое кино.       Миранда за туалетным столиком красит губы, на другом готовит завтрак и смеется смотря в объектив надоедливой камеры, что лезет под руку. На следующем она спит заведя правую руку за голову, другая лежит на груди придерживая одеяло, волосы разметались по подушке и непослушные пряди падают на глаза, на еще одном, в темноте комнаты высвечиваемая падающим светом из окна ее силуэт в платье и оголенная спина с выступающими позвонками, в россыпи родинок. И еще много других. Миранда смотрит их долго, в молчании и ни разу не притрагивается больше к чаю. Я наблюдаю за ней, пытаясь прочитать новые эмоции на лице, каждый раз, когда она разгадывает очередное фото. Так проходит час и я сама не замечаю, как засыпаю прямо в кресле. А потом чувствую руку.       Невесомые прикосновения к волосам, пальцы аккуратно убирают прядь волос с глаз и скользят по лицу, прочерчивая путь от виска по линии скул к подбородку. Кожу покалывает от холода, когда Миранда прекращает.       Свет в комнате не гаснет, но становится тише и я окончательно проваливаюсь в сон разнеженная от уже призрачных прикосновений ее рук.       И, наконец-то, этот бесконечно долгий день заканчивается.