Двойная тьма и немного рыжего

      Тот, кто хоть раз побывал в море, не забудет никогда красоты его бескрайних просторов, солёного влажного воздуха, ласкающего слух плеска волн и чувства безграничной свободы, буквально захватывающего дух, стоит только выйти на палубу и подставить лицо свежему прохладному ветерку. Неудивительно, что заядлым морякам не сидится подолгу на суше, и дело тут вовсе не в жажде наживы, несмотря на хорошую выручку от международной торговли. Находиться долгое время на твёрдой земле, без привычной качки волн, без убаюкивающего шелеста воды казалось непривычным и неправильным, а вид моря с берега пробуждал тягучую тоску, нестерпимое желание вернуться обратно. Дазай Осаму, капитан небольшого торгового судна «Уминоко»*, был как раз из таких. Отстранённый и неразговорчивый на суше, в глазах его вспыхивал потухший было огонь, а на лице расплывалась блаженная улыбка, стоило ему ступить на борт и отчалить. Такое преображение вдохновляло его неизменную команду, его страсть была заразительна и приятна, потому немудрено, что его обожали. Его известность, подкреплённая природным обаянием, работала ему на руку: многие торговцы для перевозки товара стремились арендовать именно его корабль, готовые щедро заплатить, зная, что груз прибудет в место назначения быстро и в целости. Было и ещё кое-что любопытное: ходили слухи, что предыдущие два судна Дазая погибли во время сильнейших штормов, и оба раза их капитан оставался единственным выжившим при крушении. И не просто выжившим, но и целым и невредимым. «Бессмертный капитан», говорили в городе, и с годами это прозвище принимало и другое значение: Дазай Осаму, казалось, ничуть не менялся со временем: ни следа морщин не проявлялось на его вечно юном, улыбающемся лице. А ещё говорили, что он знает секрет вкуснейшего в мире саке. Правда, пробовали его совсем немногие, и слух расползся медленно, но верно, и люди заинтересовались. Многие хотели попробовать, а то и купить расхваленный напиток, предлагали немалые деньги. Но в этом деле капитан проявлял удивительную непреклонность: он угощал саке только тех людей, которых выбирал сам, ничем своего выбора не объясняя. Только раз обмолвился как-то с улыбкой, что это саке хранит его удачу, и, распорядись он напитком неправильно, море тотчас разгневается на него. Люди не понимали, но, с плохо скрытым разочарованием, вынуждены были отступать. И никому не приходило в голову, что, говоря так, Дазай ни капли не лукавил. Священное саке нельзя было пить всем подряд; лишь люди, лишённые алчности и гордыни, могли вкушать его и получать скрытую в нём силу, для иных же напиток стал бы горьким ядом. Дазай угощал им только постоянных членов своей команды, тщательно подобранных уже много лет назад достойных людей. Ими были старший помощник и, по совместительству, лучший друг капитана Ода Сакуноске, всегда спокойный и собранный навигатор Сакагучи Анго, строгий громкоголосый боцман Куникида Доппо, знающий своё дело парусный мастер Танизаки Джуничиро, вечно улыбчивый кок Эдогава Рампо, весёлые молодые матросы Накаджима Ацуши и Миязава Кенджи. И, что совсем уж невиданно, бортовой врач Ёсано Акико. Женщина на корабле — к несчастью? Только не на корабле Дазая Осаму! Он, наперекор всем традициям, раз за разом показывал, что нет моряка удачливей, чем он, и ни одна женщина не в силах попрать эту аксиому. Ведь ему даёт силу священное саке! Но вот откуда он его берёт — то было тщательно хранимой тайной, известной лишь ему одному. Он был влюблён в море ещё с тех пор, когда был мальчишкой и проводил вечера на побережье, с наслаждением втягивая солёный воздух и глядя за горизонт, докуда простиралась водная гладь. Он мечтал, что когда-нибудь у него будет собственный корабль, и он сможет уплывать далеко-далеко, повидать иностранные земли. Но больше всего его прельщала перспектива оказаться среди пенящихся волн, почувствовать себя во власти буйной стихии, отдаться на её милость. Дазай Осаму не боялся смерти; его не пугали возможные штормы и морские ураганы — любовь к морю была сильнее. И море почувствовало это — когда паруса его первого корабля изорвал в клочья жестокий шторм, а палубу затопила гигантская волна, он был единственным, кого оно помиловало. Дазай помнит, как очнулся на побережье, мокрый, в потрёпанной одежде, но совершенно невредимый. А ещё — с больной от похмелья головой. Он тогда с трудом уселся на берегу, потирая ноющие виски. Он пытался вспомнить всё, что с ним случилось, недоумевая попутно, кто и когда успел его напоить. А потом заметил рядом с собой маленькую чашечку, чуть утопленную во влажном песке. Трясущимися руками он взял её, потянул носом и почувствовал чудесный запах саке. Настолько манящий, что, не раздумывая, Дазай тут же отправил содержимое чашечки в рот. В груди вскоре разлилось приятное тепло, а его вкус… Язык чувствовал сладкие фруктовые нотки в сочетании с ароматными сырными и было что-то ещё, определения чему он найти не мог. Всё, что он пил до этого, показалось просто дешёвым пойлом. К его удивлению, голова перестала болеть очень быстро, и он смог встать и, наконец, дойти до поселения, домики которого виднелись неподалёку. Из мыслей всё никак не уходили вопросы: кто же его опоил? кто оставил ему саке? может, этот таинственный «кто-то» его и спас? Тогда его вопросы так и остались без ответа. Со своим спасителем он встретился, когда второй его корабль разбился в щепки, а команда, — так же, как и первая, — погибла. Он очнулся на берегу, ловя чувство дежавю, разве что на этот раз не было похмелья. Он понял, что снова был спасён, и осмотрелся в надежде, что рядом снова оставили чашечку саке. Глупая надежда, но ведь людям время от времени хочется верить в чудеса. — Не это ищешь? — послышался за спиной незнакомый, но до жути приятный голос. Дазай резко обернулся и увидел совсем молодого юношу. Он сидел, скрестив ноги, маленький, одетый в красную юкату с золотым узором и босой. Лицо красивое, с тонкими чертами. Но больше всего привлекали внимание волосы — огненно-рыжие, волнистые и очень длинные, рассыпавшиеся вокруг него по тёплому песку. Он держал в руке ту самую (Дазай был уверен, что именно ту!) чашечку для саке и, смотря чуть насмешливо, отпивал маленькими глотками. «Это же ёкай!» — мгновенно понял Дазай. Сёдзё**, морской дух, был именно таким, каким его описывали в многочисленных легендах. Эти ёкаи были из немногих дружелюбных к людям, и Дазай успокоился — вряд ли ему собирались причинять вред. К тому же, было похоже, что именно этот сёдзё его и спас. — В прошлый раз ведь тоже ты меня вытащил? — спросил Дазай, не сомневаясь, что сёдзё отлично знает, о чем он говорит. — Но почему только меня? — Ты отличаешься от других, — незамедлительно последовал ответ. Дазай поймал себя на мысли, что готов слушать этот хрипловатый голос бесконечно долго. — Любишь море больше земли, не боишься смерти. Мы, духи, чувствуем вас, непохожих. — Он прикрыл глаза и сделал ещё глоток. — Потому что вы близки к нам. Дазай задрал голову к небу и издал короткий смешок. Что бы сейчас сказали те глупцы, что утверждают, что у моря нет души? Именно тех, кто насмехается над стихией, проявляет к ней неуважение, она и забирает в первую очередь. Но отвечает взаимностью тем, кто любит её безмерно. — Можно мне немного саке? — попросил Дазай. — Понравилось? — с улыбкой спросил ёкай и протянул ему чашку. Дазай опрокинул в себя напиток и зажмурился от удовольствия — это был точно тот самый вкус, божественный — иначе не назвать. — Это лучшее, что я пил в своей жизни, — признался Дазай. — Вот бы ещё немного… — Я могу дать тебе столько, сколько захочешь, — сказал вдруг ёкай. — С чего вдруг? — удивился Дазай. — В знак моей доброй воли. Дазай всмотрелся в лицо сёдзё, надеясь выискать в его выражении подвох, но оно было честным; он невольно залюбовался копной длинных рыжих локонов и большими глазами, синими, как само море. — Если ты благоволишь ко мне, то можешь исполнить мою просьбу? — Какую же? — с прищуром спросил ёкай. — Я благодарен, что ты спас мою жизнь. Но ты бы мог в следующий раз спасти не только меня, но и мою команду? Ёкай посмотрел на него сперва недоумённо, а затем улыбнулся, прикрыв глаза. — Я не ошибся в тебе. Ты действительно достоин священного саке. Дазай не видел, откуда тот достал бутылку, но вот ёкай уже протягивал её — и Дазай взял, на мгновение коснувшись пальцев духа. Холодные. Ёкай тем временем продолжал: — Приходи сюда всякий раз, когда будешь возвращаться из моря. Я буду ждать тебя и приносить тебе саке. — Сёдзё встал, и его волосы зашелестели, опускаясь до самых щиколоток. Дазай невольно улыбнулся тому, какой же он маленький. — Что же до твоей просьбы, я исполню её. Отныне море не тронет твоего корабля. — Благодарю! — улыбнулся Дазай. — Но берегись того, чтобы возгордиться своей неприкосновенностью. Почитай природные стихии, как прежде, не дай своему сердцу стать жестоким и жадным. Можешь угощать этим саке других, — сёдзё указал на бутылку, — но только тех, кто достоин, и оно даст вам силу и молодость; для высокомерных и алчных же этот напиток — смертельный яд. Не смей продавать его или использовать себе в выгоду, или же опоить своего врага с целью убить, иначе море покарает тебя. Оставайся таким, какой ты есть, Дазай Осаму, и это саке принесёт тебе и твоим товарищам долголетие и удачу. — И всё это просто в знак твоей доброй воли? — улыбка Дазая стала ещё шире. — Да, — просто ответил сёдзё. — За всю мою жизнь я встречал очень мало таких, как ты. Такие люди мне нравятся. До скорой встречи, Дазай Осаму. — Просто Дазай. И, раз уж тебе известно моё имя, могу я узнать твоё? — У ёкаев нет имён в вашем понимании. Но люди порой дают нам человеческие имена. Последний человек называл меня Накахарой. — Хм… Выходит, я тоже могу дать тебе имя? — Ёкай кивнул, а Дазай задумался. — Тогда — Чуя. Я буду звать тебя Чуей. По-моему, тебе идёт. — Чуя, — произнёс ёкай, словно пробуя имя на вкус. — Неплохо звучит. До встречи, Дазай. — До встречи, Чуя. И ёкай прыгнул в море и был таков — унёсся в свой мир, недоступный взору людей. Дазай с тех пор полюбил сушу чуть больше. Подплывая к родному берегу, он уже в нетерпении ожидал встречи с сёдзё, и далеко не саке было тому причиной. На морского духа было приятно смотреть, с ним было интересно проводить время — он рассказывал о морских глубинах, скрытых от человеческого глаза, о далёких землях, о древних временах, о людях, с которыми ему доводилось встречаться. Его привычки, манера речи, поведение были необычными, и оттого только более притягательными. Дазаю нравился маленький, но могущественный ёкай, и было очевидно, что, в свою очередь, он так же нравится ему. Сегодня они снова ушли в плавание. Вместе с товаром — шёлком и посудой — они также переправляли нескольких торговцев и служащих: такие услуги были не редкостью и неплохо оплачивались. Стоял ясный поздний вечер; пассажиры разошлись по каютам спать, экипаж судна доделывал оставшуюся работу. Дазай вышел на палубу подышать и посмотреть на звёзды; он знал все созвездия родного неба, но никогда бы не устал любоваться им, таким же необъятным и бескрайним, как его любимые морские просторы. Он услышал позади шаги и обернулся. Это был один из торговцев. Дазай вполне понимал его нежелание сидеть взаперти и жестом пригласил подойти. — Хороший сегодня вечер, не правда ли? Ветер попутный, северо-восточный, могу обещать вам, что мы прибудем точно в срок. От его глаз не укрылось резкое движение, но предпринять он ничего не успел: горла коснулась заточенная сталь, а чужой голос раздался у самого уха: — Зато я не могу обещать, что вы доедете в целости и сохранности, капитан. Только если поделитесь рецептом вашего саке. — Нет никакого рецепта, — попытался улыбнуться Дазай. — Его даёт мне само море. — Шутить со мной вздумал? — прошипел лже-торговец, на деле — умелый наёмный убийца. Дазай про себя покачал головой: и когда он успел стать настолько слепым, что перестал видеть насквозь людей? Уж не приобщение ли к миру духов сделало его таким невнимательным к мирским мелочам? — Я не шучу, — улыбка померкла, глаза Дазая строго сверкнули. — У меня нет рецепта напитка. А ты умрёшь, если его выпьешь. — Очень смешно, — острие ножа больно кольнуло под подбородком. — Ничего, мы тебя ещё разговорим. К тому же, ты везёшь его с собой, верно? Чужая рука принялась шарить по карманам, пока не достала ключи от капитанской каюты. Дазая толкнули в спину, и он подчинился, решив пока играть по правилам преступника. Вот только… где его команда? Почему их до сих пор ещё не заметили? — Все те, кто отказался перейти на нашу сторону, обезврежены, — словно читая его мысли, ответил убийца. Он провернул ключи в двери каюты и распахнул её. — Тебе никто не поможет, Дазай Осаму. Дазая от этих слов охватили ужас и гнев. Извернувшись, он ударил налётчика локтем в живот, и, падая на пол, ловко подсёк под колени. Убийца, падая, два раза свистнул — и сбежались люди; двое из них скрутили капитана, больно заломив ему руки. Дазай с горечью смотрел на тех, кто раньше работал с ним; среди предателей не было его верных товарищей, но едва ли это стало облегчением — думать о том, что они, должно быть, мертвы, было совсем невыносимо. — Вот поэтому я никогда не пылал любовью к людям, — он сплюнул себе под ноги. — Ради личной прихоти вы готовы предать всех и вся! — Смотрите, оно тут! — давешний налётчик выскочил из каюты, потрясая бутылкой. — И есть ещё! Кто в очереди хлебнуть вечной молодости и удачи? После этих слов люди словно взбесились. Они налетели, как вороньё на крошки хлеба, толкаясь, отдавливая друг другу ноги. Поочерёдно хватаясь за бутылку, отбирая друг у друга, лишь бы урвать свои несколько глотков. Чудесный вкус напитка туманил разум, им хотелось ещё; через несколько минут в ход пошли кулаки, потом — ножи. Люди убивали друг друга, чтобы им досталось больше, они на глазах превращались в обезумевших, голодных животных. Про Дазая в этой давке забыли, и он пытался выбраться из оголтелой толпы, вызывающей у него только крайнее отвращение; он хотел разыскать свою команду и увидеть своими глазами, что с ними случилось. Вдруг он почувствовал острую боль в правом подреберье. Опустив голову, он увидел, как из его живота с хлюпом вырывается нож, как растекается по рубашке багровое пятно, а кровь, пульсируя, сбегает вниз по штанине. Он упал, сжимая рану, а люди продолжали крутиться вокруг, наступая ему на волосы, руки, ноги. Краем уплывающего сознания он видел, как вкусившие саке вдруг зажимали горло руками, а потом блевали кровью, как падали, извиваясь в конвульсиях и страшно хрипя. «Уминоко» так и не причалил к берегу. В ту же ночь разыгрался страшный шторм и все, кому не посчастливилось оказаться в это время в море, оказались потоплены. Боль рыжеволосого ёкая была так сильна, что всколыхнула могущественную стихию. Чуя ненавидел людей, убивших Дазая, ненавидел людскую алчность и подлость, он винил себя в том, что позволил Дазаю уносить священный напиток в этот прогнивший насквозь мир смертных. Он полюбил этого человека, как только увидел в первый раз на борту его корабля — волевого, любящего море и свободу, верного своему слову и делу. Полюбил так, что решился открыться ему, и в итоге привязался сильнее, чем вообще положено духу привязываться к чему бы то ни было. Любовь и вовсе не была понятием из его мира. Он помнил, как они лежали на побережье, переплетя пальцы, а Дазай, смотря в небо, вдруг спросил: — Эй, Чуя. А ёкаи могут любить? — Не знаю. Как можно описать любовь? — Ну, это… — Дазай улыбнулся. — Это когда в груди при мысли о ком-то становится тепло-тепло. Когда душа ликует, а сердце готово выпрыгнуть из груди. — Он приподнялся на локтях и посмотрел на Чую. — Когда чувствуешь себя невероятно счастливым, просто зная, что этот кто-то рядом. Их взгляды встретились, и Дазай подполз совсем близко, нависая над сёдзё. — Мне кажется, я люблю тебя, Чуя. Он наклонился, соединяя их губы — и Чуя ощутил, как все те чувства, о которых говорил Дазай, окрыляют его. Они больше ни о чём в тот вечер не говорили, просто лежали, обнявшись, и смотрели на звёзды. Слова были не нужны. Чуя приложил руку к своим губам, вспоминая тот поцелуй, и чувствовал, как в том месте в груди, где раньше пульсировало что-то тёплое, осталась пустота — холодная, страшная и болезненная. И не было ни единой мысли, как заполнить её, как отключить эту боль. Морской дух страдал — так сильно, как никогда за всё время своего существования. А море с тех пор стало неспокойным. Торговые суда уходили в плавание с опаской, а среди моряков стали ходить байки о корабле-призраке, что топит проплывающие мимо судна. Выжившие утверждали, что видели на носу корабля мёртвого капитана — окровавленного, с суровым и мстительным взглядом. А иногда рядом с пугающим фуна-юрэй*** появлялось существо с огненно-рыжими волосами. Они обычно стояли вместе и держались за руки. Должно быть, люди когда-то прогневали морских духов? Кто теперь знает… Пройдёт время, и эта история превратится в красивую легенду, а пара ёкаев, наконец, успокоившись, обретёт покой далеко за морем, там, где люди их больше никогда не найдут. *Уминоко (яп.) — морское дитя **Сёдзе — в японской мифологии "морское чудовище с ярко-рыжими волосами, большой любитель выпить священного белого сакэ в огромных количествах". Священное сакэ дарит сёдзё бессмертие, а людям — молодость, но для жадных и себялюбивых людей оно является ядом. ​‌​​​‌ ​​‌‌‌​ ​​‌‌​​ ​​​‌‌​ ​‌​​​‌ ​​‌‌‌​ ​​‌‌​​ ​​‌​‌‌ ​‌​​‌‌ ​‌​‌​‌​ ​‌‌​‌‌​ ​‌‌‌​‌‌ ​​‌‌‌‌ ***Фуна-юрэй — это тени утонувших моряков, которые остались в этом мире, чтобы найти своих бывших товарищей и забрать с собой в море.​​‌‌‌​ ​​‌‌​​Появляются в море как странный светящийся туман, который приближается все ближе и ближе, пока не становится видно, что это призрачное судно с мертвым экипажем. ​​‌‌‌​ ​​‌‌​​ ​​​‌‌​ ​‌​​​‌ ​​‌‌‌​ ​​‌‌​​ ​​‌​‌‌ ​‌​​‌‌ ​‌​‌​‌​ ​‌‌​‌‌​ ​‌‌‌​‌‌ ​​‌‌‌‌