Двойная тьма и немного рыжего

      Дазай всегда носил закрытую одежду: рубашки с длинными рукавами, застёгнутые до последней пуговицы, пиджак, пальто, длинные брюки. Те части тела, что закрыть одеждой непросто, он обворачивал толстым слоем бинтов: открытые участки шеи, руки до запястий. Будь его воля, он бы замотался в них с ног до головы, но наглухо забинтованная голова выглядит, пожалуй, очень странно, поэтому он накладывает повязку лишь на половину, скрывая правый глаз, а руки нужны ему, чтобы применять способность. Годами он вырабатывал в себе стойкость, чтобы не кривиться, когда приходилось пожимать кому-то руку или когда кто-то — случайно или намеренно — касался его волос. Гаптофобия? Он, скорее, назвал бы это не боязнью, а отвращением. Ничего страшного, если кто-то дотрагивается до него через одежду или бинты, но прикосновений к голой коже он на дух не переносил. Его передёргивало, как от попадания кислоты, и он долго и зло тёр потом место контакта, проклиная идиотов, лезущих в чужое личное пространство. Впрочем, таких было мало. Дазай Осаму, самый юный представитель исполнительного комитета за всю историю мафии, никогда не слыл человеком добрым или приятным. Люди уважали его, но и боялись тоже. Его взгляд, полный пугающего безразличия, холодный уверенный голос, непостижимый гений и абсолютная безжалостность к посмевшим перейти ему дорогу — этого набора было вполне достаточно, чтобы ни один человек в здравом уме не пытался с ним сблизиться. Одасаку и Анго были приятными исключениями, но и они, зная о нелюбви своего друга к телесным контактам, держали уважительную дистанцию. Дазай был им за это признателен. А ещё был Чуя. Чуя тоже носил много одежды: на рубашку всегда надевал жилет или кардиган, сверху накидывал куртку или длинный плащ. Затягивал на шее кожаный чокер, покрывал голову уродливой шляпой. И, конечно, носил на руках неизменные чёрные перчатки. У Чуи, правда, были иные причины: он не боялся контактов извне, но на границе сознания многочисленные слои ткани служили дополнительной клеткой, что помогала сдерживать зверя, сидящего у него внутри. Они были такими разными, противоположностями во всём, но не поэтому ли их странно тянуло друг к другу, как невидимым магнитом? Дазай не любил чужих прикосновений, но колотящий его Чуя не вызывал отвращения. Он сам порой дёргал его за волосы, пихал в плечо, обзывал и доводил, напрашиваясь на драку. И он, в свою очередь, был единственным, перед кем Чуя уверенно скидывал мешающие плащ и шляпу, а потом снимал перчатки, призывая дремлющую в нём могущественную силу. И Дазаю было совсем не противно касаться его кожи, чтобы вновь усыпить разбушевавшегося демона. Их стычки и драки плавно перетекали в апартаменты, которые напарники делили на двоих, и приобретали уже иные формы. Было неловко и — нет, не неприятно, но именно страшно — впервые позволить Чуе расстегнуть на себе пиджак, почувствовать, как тонкие ловкие пальцы забираются под рубашку. К целующим его тонким губам он уже привык, но то, что они делали сейчас… Он боялся, совсем немного и недолго, пока желание не вытеснило этот нелепый страх за пределы их маленького мира, в котором не было места никому, кроме них двоих. Чуя доверял Дазаю свою жизнь, и он был единственным, кому Дазай доверил своё тело. Чужие руки стянули с него рубашку и коснулись голого живота — Дазай вздрогнул, но Чуя лишь прижал к нему тёплую ладонь и замер, словно был в курсе всего, словно давал к себе привыкнуть. Он наклонился, ощутив, как мышцы пресса расслабились, чтобы приложиться к коже горячими губами и вывести на ней ведомые лишь ему одному узоры. Дазай вздрогнул снова, но тому причиной теперь стала сладкая дрожь, охватившая всё его тело, что потом сконцентрировалась внизу живота вязким горячим комком. Чуя разматывал бинты медленно, внимательно глядя в лицо напарника — знал ли он? Чуя не был образцом проницательности, но порой на интуитивном уровне очень тонко чувствовал людей. Он мог и не осознавать своих действий в полной мере, но природный инстинкт подсказывал ему, что спешить не стоит — и он слушал его, зная, что тот не обманет. Не выказал и толики удивления, увидев, что под бинтами нет ни царапины, и снова утопил Дазая в ласках, уже более страстных и нетерпеливых. Сейчас Дазай не был ни главой, ни командиром, он не вёл людей в бой — сейчас он примерял на себя роль ведомого, не брал, а отдавал себя, вопреки устоявшимся привычкам. Чувствовать Чую в себе — бесценно. Дазай сжимал его плечи, тянул к себе, стремясь стать к нему ещё ближе, слиться в единое целое. Он нуждался в том, чтобы его касался именно Чуя; для Чуи физический контакт с Дазаем был гарантией, что его зверь точно не вырвется наружу. Они были рождены, чтобы существовать неразделимо, и никто на всём свете не смог бы заменить их друг для друга. Дазай терпеть не мог чужих прикосновений, но это никогда не распространялось на Чую. Потому что Чуя не был для него чужим.