Сюиты для виолончельного соло

      Они сохраняют самообладание, пока дверь не закрывается за ними.       Их рты жадно сталкиваются друг с другом. Накахара с громким стуком ударяется спиной о дерево, а Федор болезненно-сильно хватает его за талию. Резко дернув за галстук, Чуя притягивает Федора ближе и ему нравится чувствовать это. Быть прижатым к твердой поверхности, чувствовать горячее дыхание, отчаянно впиваться пальцами и острыми зубами, ощущая, как его чувства становятся все более мрачными. Ему это нравится, но это не то, чего он хочет сейчас, и поэтому он сильнее прижимается к Федору, не прерывая поцелуй.       Федор остается неподвижен — он слишком занят, оставляя укусы под челюстью, поэтому Чуя, удивленно глянув, активирует свою способность. Спустя полсекунды они меняются местами, и Федор ворчит, когда ударяется спиной о дверцу шкафа. Чуя держит палец на впадине у его шеи, в тоже время находясь в нескольких сантиметрах над землей. На самом деле так легче целоваться, не нужно напрягаться, чтобы дотянуться и поэтому их губы резко сталкиваются.

***

      — Креативно, — говорит Федор, когда оправляется от сильного удара о стену и от тяжелого удара в грудь. Он облизывает губы, взгляд скользит по все еще приподнятой ноге Чуи. Накахара вытирает губы после поцелуя, который Федор украл у него, и замечает, что брюки парня натянулись. Никаких грубых замечаний, никаких подколов по поводу его небольшого роста, никакого снисходительного тона о его неадекватности.       — А почему, черт возьми, нет, — смеется Чуя в ответ. Подходя к Федору, он снимает и бросает свой пиджак на пол, поглаживает челюсть чтобы привлечь внимание к тому, как он прикусывает губу. Он перестает использовать свою способность, медленно спускаясь на землю и притягивая Федора к себе.       — Добро пожаловать в Йокогаму, Федор Михайлович. Портовая мафия надеется на сотрудничество с вами.       — Я на вашем попечении, Накахара-сан.

***

      Пентхаус тускло освещен мягким теплым светом от нескольких ламп в комнате, а шторы частично открыты, чтобы можно было взглянуть на город. Чуя чувствует слабый запах цветов, от которого воздух был немного сладким, но он достаточно нежный, чтобы не быть слишком приторным. Так, как Накахара предпочитает по вечерам. Кто-то обратил на это внимание.       Федор шагает в тот момент, когда Чуя отпускает его. Пальто беспрепятственно падают на пол, и они отбрасывают их с дороги. Пиджаки, рубашки, туфли, ремни и жилеты остаются следом в случайном порядке недалеко от гостиной. Накахара усмехается в знак одобрения, поскольку Федор нетерпеливо толкает его к другой стене. Легко подняв его, он пробрался рукой под нижнее белье, схватив его за задницу.       — Лестница в спальню, серьезно? Так непрактично, Федя. — Однако практично то, как Чуя может оставаться прижатым к стене без лишних усилий, освобождая руки Федора, чтобы он мог быстрее снять брюки, носки и нижнее белье Накахары в рекордно короткие сроки. Чуя достаточно отвлекся от поцелуя Федора, так что его одежда держится в воздухе в течение нескольких секунд, прежде чем упасть на пол.       Федор не отвечает на его слова. Это не волнует Чую, потому что Федор продолжает целовать его, словно ищет некое послевкусие, которое оставляет десертное вино во рту. Он открывает рот, задыхаясь, и стонет, когда Федор вместо того, чтобы начать кусать мочку, целует прямо за ухом.       Поцелуи. Такое странное слово. Чуя связывает это с легкой любовью, с нежными чмоками в щеку, когда он дразнит Ане-сан или с европейцами и их склонностью к приветствию друг друга. Желание. Страсть. Это необходимо для прелюдии, чтобы почувствовать более яркие эмоции, которые появляются в такие моменты.       Но это. Называть это поцелуем это преуменьшение. Это слово не включает в себя напряжение от трехчасового обеда, многозначительные взгляды и особый наклон головы, когда Чуя ерзает на своем месте от пробки, находящейся глубоко внутри него. Или даже то, как он обхватывает пальцами бокал для вина. Это освобождение от того, как пуговицы стягивают формальную одежду и от приличия, ожидаемого в общественных местах. Это — всепоглощающий отчаянный голод, и волнительно ощущать то, что граничит с безумной жадностью в нем.       Федор такой же отчаянный. Такой же голодный. Так нуждается в Чуе.       Он запускает пальцы в мягкие черные волосы, болезненно путая их, и тянет, жаждая почувствовать вкус этих губ. Его зубы впиваются в мягкую нижнюю губу, когда чужие пальцы ласкают его в нескольких шагах от спинки роскошного дивана. Материал под его задницей оказывается мягким, и Чуя поднимает ноги, чтобы опереться пятками на край, разводя их неприлично широко. Он чувствует себя таким бесстыдным, но, ох, как он любит внимание. Скользящие по бедрам руки Федора ощущаются тяжелее, чем есть, словно он хочет погрузить пальцы в слабое красное сияние способности Чуи.       — Ты слишком заманчив, рыжик. — Чуя прислоняется спиной к большой подушке, но его невесомость едва нарушает её расположение. Он шипит, когда острые зубы Достоевского цепляются за его сосок и сжимаются в укусе.       — Красный слишком хорошо тебе подходит. — Федор наклоняется, нюхая и облизывая кожу во впадинке между бедрами и яйцами. Чуя одной рукой отодвигает колено назад, в то время как тянет другую ногу, чтобы поиграть с кончиками волос Федора пальцами ног. Хорошо, что у него были годы и годы, чтобы идеально научиться контролировать свою способность для поддержания «Смутной печали» активной, но на самом деле для того, чтобы ничего не делать, не требуется слишком много думать.

***

      Это то, что он сразу замечает; в тот же вечер он проверяет свою теорию. Он пристально смотрит на Федора, глубоко выдыхая, когда огромный член медленно входит в него. Как только он оказался на полпути внутрь, Чуя схватил его за темные волосы и притягивая ближе. Их глаза встретились, и тогда Чуя позволил мягкому сиянию его способности медленно покрыть его потную кожу. Глаза Федора расширяются, рычание прорывается сквозь губы, и одним резким толчком он полностью входит в него. Чуя громко всхлипывает от этого, выгибается в спине и его ногти впиваются в плечо Федора. Следующие несколько минут проходят как в тумане, наполнены слишком громкими стонами и слишком грубым сексом, заставляя их кончать быстрее, чем они ожидали. Они оба падают на кровать, Чуя тяжело дышит, сдерживая свою самодовольную усмешку.       — У тебя есть кинк на способность, — подразнив, он выскальзывает из-под Федора.       — Нет, Чуя-кун. У меня есть кинк на тебя в красном свечении.

***

      Чуя неторопливо снимает перчатки, бросая их куда-то за спину. Возможно, он случайно использовал свою способность на них, судя по слишком громкому стуку, когда они ударились о стеклянные окна. По крайней мере, окна остались целы. Пальцы слегка касаются анальной пробки в заднице, но затем замирают. Чуя оглядывается на Федора, поднимая бровь под вопросом.       — Чуть не забыл. — Федор снова поднимает Чую за ягодицы; Накахара не жалуется, вместо этого просто обхватывает его ногами и, устраиваясь на своем любимом месте, обнимает его руками за шею. На самом деле он не обращает внимания на то, куда Федор несет его, пока он медленно не опустил парня и спина не коснулась холодного металла журнального столика.       Чуя смеется, устраиваясь и сжимая ноги крепче вокруг талии Федора, который сидит на самом краю дивана, что стоял около этого стола.       — Ты не забыл сказать им, чтобы на этот раз оставили один стол пустым, поздравляю.       — Только потому, что ты слишком разрушителен. — Федор достает из кармана брюк целую пачку пакетиков со смазкой и передает их Чуе. Шелест фольги и пластика издевался над ним весь вечер; Федор засовывал руку в карман каждый раз, когда они были рядом друг с другом, и гнул их, просто чтобы подразнить Накахару. Чуя быстро разрывает одну из упаковок и выдавливает ее содержимое на пальцы Федору, который ждал этого. Достоевский тем временем не останавливается, пока не оставляет отметину на внутренней стороне бедра Чуи. Удовлетворенный этим, он размазывает смазку по пальцам, пока Чуя снова прижимает свободную ногу к груди.       — Так красиво, — шепчет Федор, целуя следы, старые и новые, которые покрывали кожу Чуи. Затем он крепко сжимает основание плага. Чуя усмехается и глубоко вздыхает, чтобы расслабиться, чувствуя, как Федор медленно достает анальную пробку. Однако, будучи ублюдком, Федор делает паузу, когда самая широкая часть пробки растягивает края его сфинктера. Он ласкает тугую кожу ногтем, проводя длинную линию, чтобы стимулировать чувствительные нервные окончания. Чуя очень возбуждается и напрягается, выталкивая пробку дальше из себя.       — Такой неугомонный, — поддразнивает Федор, доставая остальную часть плага, чтобы сразу же заменить его двумя пальцами. — Мы будем работать над этим в следующий раз.

***

      Чуя опирается на перила балкона, выдыхая дым в прохладный ночной воздух. Он одет только в одолженную белую рубашку, которая застегнута достаточно, чтобы чувствовать, что он выглядит прилично, а его волосы все еще мокрые после душа. Раздвижная дверь открывается позади него, заставляя Чую повернуться. Федор, одетый в халат, идет к нему с черной коробкой в руке. Чуя поднимает брови, туша сигарету о стоящую рядом тарелочку и открывает коробку. Это третий подарок, который он получил только за эту неделю. Увидев содержимое, он смеется настолько громко, что его глаза начинают слезиться.       Три черные анальные пробки разных размеров лежали на бархатной ткани. Чуя вынимает самую большую и осматривает форму ее основания, вытирая остатки слез.       — В форме сердца? Ты серьезно? С чертовски огромными настоящими рубинами? — Федор просто улыбается, а Чуя снова смеется. Он смотрит на довольно большой драгоценный камень, оценивая его темно-красный цвет и то, как его грани искрятся даже в тусклом свете. Он качает головой, но все равно притягивает Федора ближе, наклоняясь для поцелуя. Он возвращает плаг в коробку, а затем наощупь пробирается рукой под халат Федора, чтобы обхватить ладонью его член.       — Я не знал, что ты такой сентиментальный.       — Что я всегда говорил? Красный тебе подходит.

***

      Достоевский все еще увлечен Чуей, в то время как его пальцы двигаются и продолжают гладить простату парня. Затуманенным взглядом Накахара смотрит на плаг среднего размера, медленно катящийся по столу. Он сжимает пальцы Федора в себе и нетерпеливо смотрит на него. Федор снова кусает его за внутреннюю сторону бедра. Чуе так хочется пнуть его, чтобы убрать это самодовольное выражение с его лица.       — Ты болтаешь слишком… — он задыхается, когда Федор разгибает пальцы, а по телу проходится всплеск удовольствия. Он тоже… С ним так хорошо, с ним всегда так хорошо. То, как эти длинные пальцы двигаются, где надо нажать, погладить, сильно или нежно. Когда нужно двинуть пальцем совсем немного, чтобы усилить то, что он чувствует, держа Накахару прямо на краю этого мучительного удовольствия.       Федор касается его, будто играет виолончельную сюиту перед толпой, ловко перебирая пальцами «струны» его тела и опаляя дыханием изгиб шеи. Стоны Накахары похожи на ноты на листе, становясь все более безудержными и безумными. Федор безжалостный музыкант, и Чуя чувствует себя таким беспомощным под ним.       Он открывает глаза, встречая темно-фиолетовый взгляд, следящий за ним. Чуя знает, что Федор запоминает все его мельчайшие реакции: от пота, образующегося на его коже, до того, как Накахара царапает гладкую поверхность стола. Это так приятно — быть в центре внимания Достоевского, знать, что, если он прикусит нижнюю губу, то его глаза сместятся к ней. Если он скулит, наклонив голову чуть сильнее назад, чтобы подчеркнуть Адамово яблоко, когда глотает, то Федор наклонится вперед и поцелует его туда.       Громкий удар ладонью о стол отдается эхом в его ухе, когда Федор, продолжая разрабатывать Чую, ложится на него. Их губы снова встречаются, языки переплетаются, зубы сталкиваются и кусаются. Это неловко, головокружительно, идеально, но его ноги протестуют от такой растяжки, а из-за веса Федора кажется, что он сейчас раздавит его. От стекающего пота стол становится более скользким под ним, в то время как его член безумно болит от нехватки внимания. Пальцы двигаются, продолжая поглаживать.       Его ногти болезненно-сильно впиваются в бледное плечо, когда эта музыка вот-вот достигнет крещендо…       Но тут это внезапно останавливается.       Всё останавливается.       Поцелуй, укусы, всё. Вес над ним исчезает, когда Федор, оперевшись, приподнимается на несколько дюймов над ним. Его пальцы несмотря на то, что остались внутри Чуи, отодвинулись от его простаты, и никакие движения не могут помочь снова прижаться к ним. Накахара стонет в отчаянии, скулит, изгибаясь под Федором, отчаянно пытаясь тереться о штаны, которые Достоевский все еще не снял. Чуя громко ругается и начинает бить Федора по груди, но, когда тот достает пальцы полностью Чуя чувствует себя чертовски пустым.       — Сукин сын. — Федор ловит его запястья, крепко прижимая их к столу. Краем глаза Накахара замечает, что Федор уперся коленом на стол для равновесия. Мафиози так отчаянно хочет его ударить. Но еще более отчаянночто он хочет, чтобы Федор вошел в него.       — Сукин сын, — выдыхает он, тяжело дыша, борясь с захватом Федора. Было бы так легко, так легко сдвинуть Федора и отбросить его к стене, черт возьми, выбросить в окно и за балкон.       Так легко.       Чуя поднимает голову выше, чувствуя, как напрягается шея, а их лица теперь достаточно близко, чтобы он мог чувствовать каждый выдох Федора. Достоевский с отвратительной самодовольной улыбкой на губах сокращает расстояние, чтобы нежно поцеловать.       Чуя кусается в ответ, пока не чувствует привкус крови.       Федор не может сдержать стон.       Чуя прерывает поцелуй и снова ложится на стол, избегая взгляда Федора, пока его тело постепенно успокаивается. Федор отпускает его запястья и медленно спускается руками по груди Чуи, целуя сначала губы, а после спускаясь поцелуями ниже и пробуя пот на вкус. Накахара закрывает глаза одной рукой, чувствуя, как дрожь пробежала по телу.       — Теперь я думаю, что я тебе нравлюсь.

***

      — Не против, если я присоединюсь? — Чуя со стуком ставит чашку с кофе. Человек в белом костюме садится в кресло напротив.       — Так значит среди моих людей есть кто-то, кого легко подкупить, чтобы поговорить. Буду знать. — Краем глаза он видит одного из своих людей через два столика от них, который звонит, выходя на улицу из кафе.       — Я был очень убедителен. — Федор Достоевский кладет на стол конверт и двигает его в сторону Чуи, но он игнорирует это. — Я слышал, ты будешь в Париже довольно долго.       Накахара вопрошающе поднимает бровь в ответ.       — У меня есть дела в этом городе — ну, нескольких городах, если честно, в течение следующих нескольких месяцев. Если вы согласитесь, я был бы рад провести время в вашей компании.       Чуя просто поднимает бровь выше.       — Мне особенно нравятся мои воспоминания из Йокогамы. — Чуя фыркает в ответ, но на переносице проступает слабый румянец. Его мысли возвращаются к двум дням, которые он провел в гостиничном номере Федора четыре месяца назад. Он отпивает воды из стакана, убирая в карман конверт, а затем встает и натягивает куртку.       — Забронируй нам столик в Le Cinq на завтрашний вечер. Кто знает, может я решу появиться. — Чуя кладет руку Федору на плечо, проходя мимо, и наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку. — Можешь начать с оплаты моего обеда.       Он покидает кафе и садится в ожидающий его автомобиль, припаркованный на улице неподалеку.       — Узнайте, кто разговаривал с Достоевским, — приказывает он, когда машина отъезжает. Человек на переднем сиденье делает еще один звонок. Чуя достает конверт и открывает его. Он просматривает документ, написанный полностью на французском языке.       — Какого черта … — Раздается щелчок. Появившаяся вспышка удивляет даже его самого и пугает сидящего рядом с ним человека.       -…Чуя-сан? — Он заново читает длинную колонку, заполненную отрицательными результатами. Ублюдок упомянул, как сильно он не любил хлопоты с презервативами за весь тот двухдневный срок. Накахара открывает быстрый поиск на своем телефоне и показывает результаты человеку за рулем.       — Высадите меня в этой клинике. Вы трое, можете взять выходной на остаток дня после этого.       Чуя представляет себе, как он бы написал сообщение Ане-сан: «Эй, угадай, что я сделал в первый день в Париже! Я сдал тесты на ЗППП!»       Во что он вообще влез.

***

      — Ты мне очень нравишься, — отвечает Федор, оставляя поцелуй у основания члена. А затем Чуя ощущает легкое прикосновение языка к головке.       — Блять. Я тебя ненавижу. Так сильно. — Он стонет, когда Федор прижимает его к себе, а после скулит от неожиданного шлепка, который приходится на его задницу. Потом ещё один и ещё, шлепки становятся сильнее, пока он наконец не меняет положение.       Металл стола слишком скользкий, его локти скользят, когда он встает на колени. Его предплечья едва держатся, когда Федор входит одним мощным толчком, который пробуждает в Чуе что-то дикое и непокорное. Федор грубо двигается, из-за чего Чуя бесконтрольно скользит по столу с каждым новым толчком. С отчаянным рычанием его пальцы, светящиеся красным, прорывают борозды в столе. Он отчаянно держится, прижимаясь лбом к прохладному металлу.        — Ох, блять-блять-блять, — Это сводит с ума, трахаться вот так, когда его задница поднята вверх и его держат настолько крепко, гарантируя, что он не сможет сбежать. Федор останавливается на минуту, просто сжимая бедра Накахары, пока тот стонет от захватывающего чувства наполненности.       — Я знаю, что у нас была договоренность, — бормочет Федор, проводя пальцами вдоль позвоночника. — Но такое сильное искушение нарушить её.       Чуя смотрит на него с расширившимися глазами, а протест легко читается на его губах. Федор крепко обнимает его за талию и тянет за волосы другой рукой. Чуя вздрагивает, когда его спина сталкивается с грудью Федора, проталкивая его член еще глубже.       — Что скажешь, мой сладкий? Ты позволишь мне кончить внутрь тебя? — Федор шепчет, кусая мочку уха.       — Мы договорились. Ты сказал, что… — хватка в рыжих волосах усиливается.       — Или мне не разрешают, потому что я не тот человек?       Чуя замирает.       — Это потому, что я — не он?       Он не может знать, откуда он знает, как, черт возьми, он узнал?       Федор с силой толкается в него, заставляя Чую забыть, что он собирается ответить. Рука в волосах сдвигается к его затылку и толкает обратно вниз с такой силой, что Чуя почти ударяется лбом о стол. Он успевает положить ладонь под щеку, едва успевая за темпом, с которым Федор трахает его. Безжалостные, глубокие и сильные толчки, попадающие прямо по простате, заставляют его громко плакать. Этого слишком много, всех ощущений слишком много, и он может только принять всё это.       Чуя кончает, так и не прикоснувшись к себе, оргазм жаром проходится по всему телу. Федор не перестает трахать его, и он чувствует себя настолько болезненно сверхчувствительным, что его пальцы на ногах поджимаются, когда он выскальзывает из хватки Федора. Еще несколько толчков, и наконец Федор кончает, сжимая талию Чуи настолько сильно, что вероятно останутся синяки.       Он действительно сделал это. Федор действительно кончил внутрь него.       Его колени наконец отпускают. Чуя сворачивается на боку, тело все еще пробивало дрожью. Он кончил только один раз, но такое ощущение, словно он был совершенно истощен. И эта незнакомая влажность спермы, сочащейся из него и стекающей вниз по бедру.       Чужая рука гладит его по щеке. Чуя открывает глаза, смотря на Федора, что стоял на коленях перед ним.       — Я отчаянно хотел сделать это, хотя бы один раз. — Он нежно целует Чую в губы.       — Ты обещал, — шепчет Чуя с болью в горле. Он не смотрит Федору в глаза.       — Я сделал. — Федор смахивает влажные от пота волосы со лба, а затем снова целует его.       — Тебе нужно успеть на рейс.       — Я знаю. — Чуя, наконец, поднимает взгляд на Федора, полный напряжения.       — Тогда делай это.       — Поэтому мне нужно уйти. — Он снова гладит щеку Чуи. — Я знаю, что когда-нибудь наши пути снова пересекутся.       — Надеюсь, что нет. — Чуя отодвигается от руки Федора.       — Какой ты лжец, мой милый рыжик. Мне всегда это нравилось в тебе. — Федор встает и снова проводит пальцами по волосам Чуи, в последний раз. Достоевский поворачивается спиной к Накахаре, застегивая штаны, и в тихом номере это отдается эхом. Он поднимает свою рубашку с пола, надевает ее и застегивает, пока идет к двери. — Как ты узнал? — Чуя садится, когда Федор собирается покинуть поле его зрения. Он сидит холодный, липкий, потный — он отчаянно нуждается в душе и ненавидит это.       Федор останавливается, а затем оглядывается на Накахару с легкой улыбкой, прежде чем уйти.       Чуя пробивает дыру в столе, когда дверь захлопывается.

***

      — Ты возвращаешься в Йокогаму в пятницу вечером. — Кончики пальцев проходят вдоль позвоночника Чуи. Все еще полусонный Накахара поворачивается к Федору и игриво бьет его по груди, шумно выдыхая.       — Перестань болтать с моими сотрудниками. Я не хочу их увольнять.       — Тогда найми тех, кто лучше, — отвечает Федор, наклоняясь вперед, чтобы быстро поцеловать его в губы.       — Когда вернешься в Дубаи?       — В четверг.       — Хм. — Чуя опирается на один локоть. Прикусывая палец, Федор ложится на спину. Накахара расправляет ладонь и опирается на нее, всматриваясь в Федора. В те пронзительные глаза, которые, казалось, никогда не отвлекаются от него.       Четверг.       Значит это закончится в четверг.       Хорошо.       — Перенеси свой рейс, Федя. Вместо этого поужинай со мной. — Глаза Федора расширяются. Впервые Накахара застал его врасплох. Чуя чувствует, как его сердце колотится от неуверенности. Черт, он не должен был спрашивать. Он никогда не спрашивал раньше.       — … это просто ужин. — Чуя чувствует, как покраснели его щеки, что за хрень? Если он не покраснел, когда Федор подарил ему этот набор пробок, то почему он теперь краснеет? — Как ты относишься к Mandarin Oriental?       — Мне нравится их дим сам.       — Дим едят на завтрак. Замечу. — Чуя пододвигается к Федору, руки которого по привычке ложатся на его талию. Он действительно должен был делать это чаще — просто лениво ложиться на Федора и разглядывать его острые черты лица. У них не так много спокойных моментов, когда они вместе, и обычно в такие моменты Федор жадно разглядывает Чую, стараясь не встречаться с ним взглядом.       Наступает утро. Он собирается получить тот поцелуй, который он хотел.

***

      Что за идиот. Какой же он чертов идиот. Ведь только идиот будет держаться за что-то, не надеясь ни на что. Пятилетняя надежда ни на что. И все равно, до сих пор, жаждет этого, несмотря на ту возможность, которая была прямо перед ним. Возможность, что заставила его улыбаться и смеяться больше остального за последние четыре года.       Ему нужно привести себя в порядок.       Блять.       Его пальцы касаются края стола, а ноги встречаются с ковром. Он не может оставаться здесь. Он не хочет оставаться здесь.       Он даже не знает, где находится ванная.       Ему приходится использовать бумажные полотенца. Он вытирает себя как можно дольше, до тех пор, пока кожу не начинает саднить от того, с какой силой её трут. Чуя выбрасывает их и натягивает штаны и рубашку, оставляя их частично расстегнутыми. Открывает балконную дверь и прыгает. Он преодолевает этот километр, отделяющий La Réserve от Mandarin Oriental, за считанные секунды и приземляется на балконе отеля Grand Palais Suite, от чего плитка трескается под его ногами. Тут же два вооруженных человека открывают балконную дверь, но они опускают оружие, видя Чую.       — Оставьте, — он не двигается, пока не слышит, как закрылись входные двери. Накахара снимает с себя одежду и оставляет ее на балконе, доставая свой телефон из кармана, прежде чем отправиться в ванную. Он сидит в ванне, когда она наполняется. Чуя чувствует, что у него замерзла рука, но пальцы двигаются как обычно, когда он отправляет сообщение.       «Найдите мне самый ранний рейс в Йокогаму.»       Мягкий звон раздается через тридцать секунд, когда его помощник отвечает.       «Есть один через два часа. Оплатите все счета сейчас, Чуя-сан.»       «Включите Mandarin Oriental в счет. От Михайловича.»       «Счет был оплачен, сэр.»       Конечно, он оплатил. Конечно. Это улажено.