Discordance

      Руки Немо пробежались по клавишам органа, на мгновение насладившись их гладкостью, прежде чем он начал свою мелодию. Этот инструмент - он лелеял его как старого друга, который, в отличие от хрупких человеческих жизней, вряд ли когда-нибудь будет уничтожен, раздавлен или утащен на дно моря.       Его руки на мгновение замерли, а мысли вернулись к смерти Люсьена в жутких щупальцах спрутов всего лишь неделю назад.       "Одна неделя?"       Он взглянул на часы, как будто мог сказать, в какой день это было, просто посмотрев который час. Да, одна неделя, он был совершенно уверен. Сделав глубокий вдох, капитан начал снова.       Его ноты были быстрыми, уверенными, но не мелодичными, как прежде. Его сердце не было готово к игре, а мысли не переставали биться о череп с самого Южного полюса, но теперь они были еще хуже, гораздо хуже. Он больше не мог быть спокойным, ему постоянно нужно было двигаться, что-то делать, готовиться... Будучи неспособным заснуть.       Ему нужно было поспать. Он даже снова прибег к помощи снотворного, чего не делал уже много лет, просто чтобы успокоить разум и дать телу отдохнуть. Не бездумно, не беззвучно, но все равно отдохнуть.       Но даже с лекарствами он был измотан, и прекрасно знал это. Теперь его глаза отяжелели, руки неуверенно и несвоевременно опустились на клавиши, но если бы он попытался лечь, то просто не смог бы заснуть, мучимый видениями кончины Люсьена, болезненностью своего тела, колотящимся сердцем и ужасным онемением, которое сжимало его горло и грудь, как тиски, не отпуская.       Прошла лишь одна неделя, и Немо еще не вполне оправился после битвы. В тот день он вывихнул плечо, ушиб всю правую сторону тела и едва не свернул колено. Ничего не растянулось, ничего не сломалось. Со временем он придёт в норму, по крайней мере, он предполагал это. Капитан уже был ранен раньше, гораздо хуже, чем сейчас, и потому физическая боль почти не ощущалась им - это была своеобразная константа, факт жизни.       Его взгляд плавно обвёл комнату. И ещё раз. Тихо. Ни души вокруг. Обычно хотя бы профессор бывал здесь, читая или делая иллюстрации морской жизни, которая резвилась и плавала по водам снаружи.       Конечно, после вспышки гнева несколько дней назад - когда он рявкнул профессору, чтобы тот хоть раз оставил его в покое - Немо не удивился, что Аронакс держится от него на расстоянии. Обычно примерно в это время они ужинали вместе, обсуждая открытия дня и свои планы на будущее. Но после Южного полюса Немо стал отказываться от обеда. После битвы с кальмарами - от завтрака и обеда.       Он не был идиотом. Он знал, что рано или поздно ему придется поесть. И он ел, как минимум, один раз с прошлой недели - он был точно уверен в этом. Но с затуманенным разумом, погружающим его каждые несколько часов в рваное забытье, было трудно следить за временем или за тем, что нужно человеку.       Кроме того, в моменты, когда он был подавлен и разум отказывал ему, капитан предпочитал быть голодным. Острая боль в животе не позволяла ему полностью онеметь и становилась тем якорем, на котором он мог сфокусировать внимание, так что мысли больше не вращались в ужасающей картине горя и ярости. Беда была в том, что, если бы ему дали достаточно времени без еды, он стал бы слабым и вялым, и это совсем не помогло бы делу.       Хотя, возможно, это заставило бы его уснуть - такой факт никогда нельзя игнорировать. Но он всё так же ничего не ел, и снова смотрел на часы. Немо не знал, как долго это продолжалось. Судя по степени боли в желудке, он мог рассчитывать на восемьдесят четыре часа. Это почти тошнотворная боль удерживала его от желания есть, по крайней мере, еще один день. Во всяком случае, он всё равно не стал бы этого делать.       Капитан вновь провел пальцем по клавишам. Музыка должна была помочь ему. Когда он сидел за своим органом, то чувствовал если не умиротворение, то некий катарсис, будто музыка могла очистить и возвысить его душу. Но теперь он даже не мог нормально играть. Его голова была забита тяжёлыми мыслями, его сердце было пустым, и само время, казалось, работало не так, как должно было бы.       Он попробовал еще раз, и горло сжалось спазмом, хотя он сомневался, что вообще способен что-нибудь чувствовать. Он соскользнул рукой с клавиш, взяв четыре фальшивых ноты подряд, сделал паузу и несколько раз глубоко вздохнул.       Это ведь была его собственная композиция. Лично подобранная. И он знал, как должно её играть.       Он вернулся к началу. Пальцы снова забегали по клавишам, и снова они спотыкались на нужных нотах. Он замолчал. Попробовал снова. Остановился.       На пятой попытке его охватил приступ отчаяния и ярости, и он ударил обоими кулаками по клавиатуре, издав единственный какофонический вопль, сотрясший его ноющее тело и отразившийся от стен салона. Он стоял там, переводя дыхание, ожидая тишины, которая, как он знал, должна была последовать.       И тишина наступила, оставив Немо с острой болью в груди, которую ему хотелось выцарапать когтями. Музыка была тем, что помогало заполнить пустоту, чтобы не нужно было думать, но даже музыка теперь покидала его.       Может быть, он сходит с ума?       Это не должно было быть так. Была весна - время, когда все начиналось заново. Обе его дочери родились весной. Завтра у Сришти будет день рождения. Разве нет? 28 апреля.       Он забыл, и почему-то это новое осознание делало всё только хуже. "Сколько же ей будет лет?" - он вновь задумался. Плавание "Наутилуса" длилось почти десять лет: девять в море и год на строительство - так что... пятнадцать? Шестнадцать? Капитан не знал, но это не имело значения. Она была бы уже почти взрослой.       Немо вздрогнул. Комната профессора была полна призраков. Аронакс не знал, что самые ранние чертежи "Наутилуса" были сделаны задолго до гибели семьи его командира. Тогда Немо все еще снились сны. Он собирался обеспечить свободу Индии, построить удивительный корабль, который мог бы путешествовать по морям, как птица в полёте, и взять свою семью в кругосветное путешествие.       У них была бы совместная жизнь, полная красоты, открытий и чудес.       Но потом его семья погибла, и надежда Индии была разбита вместе с армией Немо, а планы "Наутилуса" приняли гораздо более мрачный оборот. Из мирной гавани он превратился в оружие. Но Немо никогда не вычеркивал комнату своих дочерей из чертежей - он так и не смог заставить себя избавиться от воспоминаний, и потому каюта оставалась прекрасным маленьким памятником, пустым и ожидающим своих хозяек, которые никогда не придут.       До встречи с профессором Аронаксом.       Немо откинул голову назад и прикрыл усталые глаза. Аронакс на какое-то время изменил так много вещей, что считавшихся несомненными. Но не более того... Если профессор не возненавидит Немо сейчас, то это случится через несколько недель или месяцев. Лучше было зашить эту рану как можно раньше. Лучше бы они оба пошли дальше и побыстрее.       Он почувствовал чье-то присутствие рядом с собой - мягкое человеческое тепло. На мгновение его мысли вернулись к Сришти - обычно она забиралась на скамейку рядом с ним, чтобы посмотреть, как отец играет. На долю секунды он почти ожидал, что она удивит его объятиями. Его сердце сжалось, но когда он открыл глаза, то увидел перед собой не игривое выражение ребенка и не призрачные черные глаза своей девочки. Вместо этого он увидел человека, которого избегал, и который смотрел на него с легкой тревогой.       - Господин Аронакс, - холодно произнёс он. Голос показался ему самому хриплым.       - Капитан, я пришел взглянуть на ваше плечо. Хочу убедиться, что все заживает нормально.       Немо спокойно поднял руку и позволил профессору осмотреть и осторожно потрогать его плечо, убедившись, что оно не затекло и не распухло. Его прикосновения были искусными, профессиональными, но не было ни одного из тех тонких медленных жестов, которые случились бы всего несколько недель назад.       - Вам больно?       - Нет, - солгал Немо. Но все же ему было больно, и, глядя на Аронакса, он с трудом подавил желание упасть в объятия этого человека и уснуть, уснуть немедленно. - У вас всё?       - Да, - ответил Аронакс. Он встал, чтобы уйти, но затем, казалось, заколебался. - Я только что слышал, как вы играете. Что-то... не так с вашим инструментом?       Немо ничего не ответил.       - Я имею в виду... Вы редко появляетесь после Южного полюса. Я почти не вижу вас, и, боюсь, если вы проведёте ещё немного времени в своей каюте, можно будет подумать, что вы впадаете в спячку, как арктический тупик!       Немо по-прежнему не отвечал, отвернувшись к своему органу.       - Тупики... не впадают в спячку, конечно. Я просто пошутил. Они мигрируют. Я предполагаю, вы это знали…       - Я знаю, - бросил Немо, стиснув зубы. - У вас есть ещё что-то сказать?       - Нет, - тихо ответил профессор. - Ничего.       С этими словами он наконец ушел, и Немо прислонился головой к прохладной обшивке органа, пытаясь остановить внезапно нахлынувшую волну головокружения. Он вспомнил Южный полюс. Вспомнил, как был пойман в ловушку и несколько дней сражался с непроходимой стеной льда, и как на шестой день он получил известие, что несколько его друзей умирают или мертвы, и что Аронакс, по последним донесениям стюарда, уже задохнулся.       После этого он отдал приказ проломить ледяной барьер тараном, подняться как можно быстрее и распахнуть все люки сразу же после всплытия. Затем он оставил своих спутников, заперся в одном из маленьких чуланчиков рядом с машинным отделением и заходился в крике до тех пор, пока не потерял сознание от усталости и нехватки воздуха.       Суреш нашел его примерно через час и сообщил, что всё обошлось. Погибших на борту не было, и "Наутилус" направлялся на север через Атлантику. Это было его последнее ясное воспоминание. С тех пор всё слегка размывалось по краям. Возможно, что-то щелкнуло в его мозгу, когда он упал в обморок от долгого напряжения и кислородного голодания, но он сомневался в этом.       Капитан выпрямился, собираясь с духом. Продолжать так бесконечно нельзя. Он все понял. Он мог бы вычеркнуть Аронакса из своей жизни, отказаться от музыки, прекратить всякие исследования, но он знал, что долго не протянет с этой проклятой тьмой в голове. Он может продержаться неделю, или месяц, или даже несколько месяцев, но в конечном счете это убьет его. Он знал это уже давно. Это мировое турне с Аронаксом должно было стать для него последним. Но затем профессор продемонстрировал ему близость и понимание, что на некоторое время означало... что-то важное. На какое-то время профессор принес жизнь и надежду туда, где у Немо их не было вовсе.       Но все было кончено. И теперь Немо был уверен, что он умрет, то ли от силы природы, то ли от того, что его здоровье окончательно не выдержит, то ли, в самом худшем случае, когда он уже не сможет этого вынести и сделает все своими руками.       Но прежде чем умереть, он хотел свершить месть за свою семью. Он направлялся на север. Там, наверху, страна, которую он презирал больше, чем кто-либо другой в этом мире; страна, которая хотела патрулировать его море своими военными кораблями. Он мог бы пойти к ним. Он уже уничтожил одного из них. Другие... другие были там, и если Немо сможет найти их... А он мог.       Капитан встал, и боль пронзила его колено. Он нетвердо держался на ногах, но все же стоял. Он сверился с картой. Где именно будут его враги, оставалось только догадываться, но у него была довольно хорошая идея.       Не так давно он оставил "Наутилус" дрейфовать, но теперь отдал приказ рулевому взять курс на Северную Атлантику. Они должны быть где-то там.       Когда он захромал к люку, сердце вдруг наполнилось внезапным, сильным чувством, раздавив онемевшее и болезненное замешательство. Гнев! Его дочери не будут с ним, его жена никогда не сможет посетить музеи Бразилии и Германии, которые она так жаждала увидеть. Он никогда больше не ступит ногой в свою родную страну – в свой дом, который он лелеял, за который боролся и проливал кровь. Все это, ВСЁ ЭТО было украдено у него.       Он думал, что его тело было пустым внутри, но где-то там оставалось топливо для его гнева, и оно ударило и воспламенилось, как высохший лес от случайной спички. Капитан Немо стоял на палубе перед океаном, где так долго лежал без сна, прокладывая курс на свое собственное проклятие и готовый приветствовать челюсти смерти, когда они сомкнутся на его горле.