Сдачи не надо!

       Дилан устал, как никогда.        Смена была тяжелой, с кучей злых клиентов, так и норовящих не рассчитаться за коктейль, что привычно для вечера пятницы, но сегодня было особенно тяжко.        Он встряхнул русой челкой, считая, на сколько монет сегодня обеднеет последняя оставшаяся компания у окна.        Трое молодых людей повеселились по полной, празднуя день рождения одного из них, и заказывали самые дорогие напитки не один раз.        Сведя наконец так и пляшущие цифры к единому знаменателю, Дилан еще раз проверил все на калькуляторе, чтобы не ошибиться в сумме.        Он ловко подсунул папку со счетом, получил оплату одним кликом с телефона самого вменяемого из запоздалых гостей — высокого блондина с зелеными шебутными глазами, кажущегося на вид самым трезвым из всех.        Правильность предположения блондин оправдал сразу же, не отходя от кассы попросив Дилана вызвать такси.        На автомате попрощавшись с троицей, Дилан уже хотел было пойти повесить табличку «Закрыто», но ночной уборщик Сэм молча кивнул ему, показывая рукой в самый дальний угол бара.        Дилан на ватных ногах поплелся смотреть, что не так.        «Лучше бы не ходил...» — эта мысль прилетела мгновенно, ошпарив работающую из последних сил голову волной нервной встряски.        Дилан знал клиента, но от этого знания легче не было.        Нисколько.        Он видел его, но в суматохе чумной лихорадки, летящих в нирвану, желающих оторваться людей отслеживать передвижения даже знакомых лиц не было никакой возможности.        Синеглазый шатен со спокойной улыбкой, немногословный и сдержанный, приходил в бар «Три дороги» уже две недели подряд.        Клиент он был замечательный, пил немного, никогда не искал приключений на одну ночь и всегда уходил своими ногами.        До сегодняшнего вечера.        У Дилана мелькнуло было в голове рваное ощущение аномалии, когда шатен заказал второй коктейль с ромом за полчаса, но стремительно налетевшая толпа новых гостей, взбудораженно выкрикивающих названия напитков, тут же смыла это впечатление, скомкав, словно море рисунок на песке.        И что теперь делать?        Дилан попробовал было разбудить отключившегося клиента, но не тут-то было.        Попытка успеха не имела, посетитель лишь привалился к плечу Дилана, обдавая теплым пьяным дыханием и слабым запахом дорогого парфюма.        Дилан никогда не понимал, как некоторым индивидам удается даже в самом расхристанном виде, накидавшись до бровей, все равно выглядеть, как модели с обложек.        Он вздохнул, обдумывая, что делать. Свои заказы Эдвин, а его имя Дилан не забыл бы никогда, непостижимым образом умудрился оплатить и по этой части к нему вопросов не было.        Оставлять его в баре было невозможно, Рауль даже старым работникам не позволял такие вольности, и не стоило его злить.        И оттаскивать неподвижного посетителя на улицу Дилану не позволит совесть.        Тем более там всего +3°, а ночью обещали похолодание.        Дилан выдохнул, закрыв кассу и попрощавшись с Сэмом, надевая куртку.        Он принял решение и уверенно выволок окончательно уснувшего Эдвина на улицу, с помощью знакомого таксиста уложив на заднее сиденье.        — Что, трудный вечер, малыш? Это твой, что ли? — усмехнулся понимающе Майк Ризан, он давно работал в этом районе и много раз забирал от бара клиентов в разной степени адекватности.        На хмурый невнятный кивок Дилана, не желающего объясняться, шофер лишь хмыкнул.        — Дилан, да брось ты, не переживай, ну, перебрал, с кем не бывает. Завтра проспится, и все будет в порядке. — утешительно сказал Майк, без единого звука помогая Дилану дотащить ставшее чертовски тяжелым тело до квартиры бармена.        Дилан поблагодарил водителя за помощь, и наконец-то остался один на собственной кухне, заторможенно наблюдая, как такси отъезжает.        Он стоял и вспоминал глупости всякие.        Например, как спящий беспробудным сном синеглазый шептал ему, будучи уже лежащим на диване в гостиной: «Сдачи не надо, забери себе, спасибо.»        Посетитель не был жадным и всегда оставлял хорошие чаевые, не изменил он себе и в этот раз.        Дилан редко приглашал к себе домой гостей, он так выкладывался на работе, что иногда добирался домой только на автопилоте и слове «надо».        С личной жизнью все было хреново, тем более что после последнего, оставившего лишь рваные раны в душе, романа Дилан решил больше не искушать свою изменчивую судьбу.        Он вгрызался в работу, с отчаянием бешеного пса не отказываясь ни от дополнительных смен, ни от замен.        Рауль пробовал как-то дознаться, что заставляет симпатичного двадцатипятилетнего бармена пахать, как шахтер на руднике, без сна и отдыха, но Дилан так давно привык жить за стеной из своей боли, что отделался старыми, вежливо-обтекаемыми, как равнинная река, дежурными словами.        Он налил себе еще чаю, приятно пахнущего земляникой и лесом. Дилан покупал только этот сорт, не гнушаясь мотаться за ним на другой конец города, в маленький старомодный магазин без доставки. Дилан подружился с хозяином этой, словно нарисованной на пергаменте, лавки, немолодым веселым Шоном Рилом.        Умница торговец как-то сразу проникся симпатией к молодому, тихому и очень вежливому юноше с грустными глазами.        Обнаружив его в своей лавке через неделю с всем тем же неиссякающим интересом в глазах, Шон ловко утянул приятного покупателя в разговор, попутно выспросив и кое-какие подробности его жизни так незаметно и тонко, что Дилан и сам не заметил, как оттаял и стал с удовольствием бывать в замечательном месте, в каждый свой приезд получая беседу и чашку чая с самодельным печеньем, которое Шон берег только для избранных.        Со временем привязка стала постоянной, и они с Шоном стали если не близкими приятелями, то чем-то очень похожим.        Во всяком случае, Шон знал о жизни бармена из маленького крафтового бара больше, чем все коллеги и посетители, вместе взятые.        Пока в бар не начал ходить, как на работу, один необычный клиент...        — Добрый вечер! Можно коктейль «Аппельшок», и побольше льда, пожалуйста! — заманчиво хрипловатый голос заставил Дилана оторваться от протирания стаканов и поднять глаза над стойкой.        Чтобы столкнуться в немом поединке с незнакомыми, но очень выразительными глазами.        Глазами, похожими на поле аметистовых божьих коровок, с черными точками посредине.        Шатен облизал губы, видимо, недоумевая, какого черта бармен завис, как сломанный замок, на полпути.        Дилан нехотя выплыл из плена синих полозов, обвивающих смятенное сознание мягко и жгуче, словно даря мимолетную ласку, уводя за собой в темноту шепчущих о дожде пещер.        Он сделал требуемое, пока руки сами собой привычно работали с шейкером, исподволь поглядывая в нереальные глаза.        На Диланово счастье шатен повернулся к залу, вкусно щелкая орешками из уже прихваченной тарелки, наполненной до краев и так манящей посетителей, любящих подарки.        Дилан аккуратно водрузил стакан на стойку, не сводя взгляда с темно-габардинового, дорогого костюма незнакомца.        Помимо впечатляющих глаз и обходительно бархатного голоса, от которого все внутри Дилана тысячу раз развернулось и свернулось, этот гость окончательно добил очарованного бармена, стоящего слишком близко, чтобы этого не заметить, еще двумя вещами.        Они, как финальная часть сонаты, накрыли несопротивляющегося Дилана с головой, щедро окатив помутившийся разум гибельным туманом мечты.        Во-первых, запах.        Невозможный, прекрасный аромат молодого кедра, открывшегося навстречу первому морозу, хрустко и заманчиво оттеняемого ошеломительно вписывающейся в этот неописуемый восторг капелькой ежевичной полянки, радостно залитой июльским ярким солнцем.        И во-вторых, эта мелочь.        Ставящая печать разрешения на последнем Дилановом доводе «не смотреть», словно подписывая приговор, не давая шансов ускользнуть из этого хитроумного капкана.        Булавка на темно-зеленом, цвета мокрой травы галстуке, изысканно сочетающаяся с серо-никелевым костюмом.        Она была сделана в форме стрекозы, хрупко-шаловливо раскрывшей крылья пронзительного оттенка пролески для взлета и наивно распахнувшей большие, нефритовые глаза.        Дилан еще секунду позволяет себе утонуть в этой сказочной простоте продуманной элегантности, прежде чем повернуться к другому посетителю, скрепя сердце слушая новый заказ.        Потому что смотреть хочется почему-то именно на эту дурацкую, до смешного нелепую и какую-то трогательную в своей беззащитной красоте стрекозу.        Потому что Дилан не знает, что ответить самому себе на вопрос, что с ним творится.        Потому что клиент допивает коктейль, оплатив его, и тут же уходит, уводимый каким-то знакомым, бросив на прощание Дилану: «Спасибо большое, сдачи не надо...»        И даже не заметив, каким странным взглядом его провожает поплывший куда-то в неизвестность бармен, уже в пятый раз протирающий злосчастный чистейший бокал для виски...        Дилан стоит, грея в руках пустую кружку и смотрит.        На своего случайного гостя.        На жар-птицу, неведомо каким ветром занесенную в его скромное жилище.        На горящие тревожным красным сигналы предупреждения об аварийном состоянии.        На взрывающиеся в безнадежно пустой, как брошенный дом, голове признаки потерянного равновесия.        На сигаретным дымом улетевшую в форточку мысль о том, что сожалеть глупо.        Ты уже увидел все, что хотел.        И даже больше.        А остальное дорисуешь потом.        Доиграешь этот этюд утром, когда видение исчезнет, бормоча стандартные слова благодарности, может быть, снизойдя до твоего кофе с ноткой несбыточной надежды.        И только когда лифт скрипнет, унося его вниз, ты сядешь на стул и уткнешься лбом в простую истину, прижавшую сердце железной плитой.        Ты не сумеешь.        Это забыть…