Хроника пустоты

— Тод! Это был еще один скучнейший день… Он начался и закончился так, как начинались и заканчивались все дни в моем сознательном возрасте, с того момента, как я осознал себя личностью, человеком с большой буквы, частью системы, но со своими взглядами, убеждениями и целями, с того момента, как я стал по-настоящему жить… — Тод, кому говорю, вставай немедленно! Он начался с очередного избиения назойливо коротышки-будильника и, если честно, я до сих пор не знаю, кого винить за это: мою правую или левую руку (или ногу?), но на этот раз малявке сильно досталось: его составляющие с грохотом повалились на пол, сталкиваясь друг с другом, в надежде навсегда убежать в самый далекий и пыльный угол кровати, чтобы никогда больше не быть найденными, собранными и искореженными. Что и полагается делать далее, я попытался оторвать свои изнеженные конечности, но, когда очередь дошла до головы, повседневный всплеск головной боли, не на шутку угрожавший размозжить мне череп, не оставил мне выбора. Я еле успел подползти к как будто нарочно запрятанному тазику и из меня единой волной хлынул вчерашний ужин. Черт, прозвучит глупо, но я любил этот облезлый зеленый таз. Только он один, порой, понимал меня, и только он один, не осуждал за время, проведенное в постели. В общем, все было как всегда. Я снова не смог совершить столько раз обещанный подвиг. Обессилившей рукой я уцепился за краешек подушки и притянул ее к себе, бережно уложив на нее голову. Боль немного отступила и милостиво позволила мне даже добраться до кровати. По дороге, сквозь пелену, выедавшую мне глаза, я увидел мелькнувшую в растрескавшемся зеркале тень и остановился. Нет, я не хочу, не могу этого видеть. Тем более, что это просто блестящий кусок откровенной лжи, придуманный нарциссом, дабы поиздеваться над убогими. Поэтому просто нет смысла отчитываться еще и ему. Выпотрошенный, я в тысячный раз проклял все живое и погрузился в мир своих грез, в мир моего НАСТОЯЩЕГО настоящего, прошлого и будущего… — ТОД!!! Все это бесполезно, без — по — лез — дноооо… — Ах, Тод, милый, ну почему ты до сих пор еще валяешься в постели? Мы же говорили об этом столько раз, я себе уже весь язык смозолила, пытаясь вразумить тебя и каждый раз ты только все обещаешь и обещаешь, обещаешь и обещаешь, обещаешь и… — Ма, — еле пробормотал я — «ма, ма, ма» отзывалось эхом в моей голове все громче и отчетливее. Зашкаливая уже за сотню децибел мой собственный голос, усиленный в тысячу раз и не собирался останавливаться. Он хотел утопить меня в бесконечном потоке мною же произнесенных звуков, истошно вопя внутри моей черепной коробки, ударяя при том в виски чем-то тяжелым и острым. — Не…так…громко, — делая огромную паузу меж словами прошептал я, — слова вылезали из меня, подобно густой воняющей жиже, порционно и медленно, смешиваясь с запахами моего собственного пота и вкусом железа. — Пару…минут, пжалста… Не в силах больше сдерживаться, я закрыл глаза и тихонько заскулил, словно дворовая тявкалка, которая только что пострадала от хозяина за излишнюю и ненужную пискливость. А мама — что ж, я опять расстроил ее — она снова заплакала. — Хорошо, — ее влажные губы коснулись моего лба. — Кофе с семью ложками сахара… Я знаю, я принесу. *** Через несколько часов я пришел в себя и даже вполне себе быстро и, что главное, качественно доковылял до табурета на кухне, попутно допивая на ходу десятую кружку кофе. Мама сидела у окна. Сначала мне даже показалось, что она задремала немного, но вскоре, к сожалению, я понял, что это не так. Удивительно, какие сны видят все нормальные люди? Неужели они и вправду занимаются там всякой ерундой? И почему мне всегда сниться один и тот же сон, то есть, не совсем, конечно один и тот же, я имею ввиду, с одним сюжетом. Он как бесконечный сериал — все тянется на один лад и никак не может закончиться. Серия за серией он мучает меня: я все время блюю, подыхая от головной боли, все тело ломает, живот используется только в качестве котла, где чья-то невидимая рука неустанно помешивает бурлящую в нем зловонную жижу. Но самое главное, не моя физическая, а психическая неполноценность — я вынужден постоянно куда-то спешить, и я всегда всех разочаровываю. Единственное незаменимое явление, ради которого я вынужден терпеть все это — моя мама. Я думал, что потерял ее, когда еще был ребенком — однажды, когда я проснулся, ее просто не оказалось рядом — она бесследно исчезла. Бессонными ночами я скитался по городу в ее поисках но, после нескольких дней беспрерывных скитаний, я потный и грязный вернулся в пустой дом и, не помня себя, провалился в сон. И что же вы думаете, я там увидел? Моя мама сидела на моей постели и, как и прежде, будто бы и ничего не случилось, ждала моего пробуждения, поглаживая меня поверх одеяла. Я вскочил тогда и принялся обнимать и целовать ее беспрестанно, а она, после множественных расспросов все смеялась надо мной, говорила, какой я глупенький, что верю, что с ней могло что-то случиться. Что я верю снам… Все это, по убеждениям моих знакомых, было обычной реакцией на утрату близкого человека. Но мои встречи с мамой были крайне реальными — ее эмоции, ее ответы на мои вопросы, ее советы — как все это может так досконально соответствовать реальности и быть столь отличным от моего некогда наивного детского мышления? Ведь не мог же я быть гением, интеллект которого сам бы отвечал на собственно заданные вопросы устами воображаемой матери и при том, не зная ответа на них в реальности? Но все это было неважно. Главное, что моя мама жива. Не имеет значения где и в какой форме, в реальности или в галлюцинациях, называемых снами — она была со мной. Черт, я опять с лихвой опустился в мусорку своих мыслей с надписью «Осторожно, бессмысленный и беспощадный поток розововатных слюней». Так и быть, прощу себя и на сей раз, но, пожалуй, пора завязывать с бесконечным бесполезным нытьем о собственной жизни. — А, ты наконец-то встал, — мама резко вскочила и подбежала к плите, — Я приготовила тебе твою любимую яичницу. — Нет, мам, пожалуйста, только не яичница… — жрать жареное только что проблевавшись чревато новыми сериями мелодрамы «Беседы с белым другом». Мама побледнела. — Господи, сынок, что с тобой случилось за все то время, что ты жил один? Ты же и дня не мог прожить без свежих яичек! — Мам, перестань, — ответил я, что называется, сквозь смех и слезы, — это звучит гадко — «без свежих яичек»! — Вечно вы молодежь со своими пошлыми шуточками. Ну и что тебе тогда приготовить? — Не нужно ничего. Я обычно ем йогурт и орехи, — и чтобы она не волновалась, прибавил, — по утрам. — Разве это завтрак? Ты живое доказательство того, что как человек питается, так он и живет! А завтрак — это… — Самая важная часть твоего суточного рациона. Да, да, мам, я знаю…- промурлыкал я, попутно пополняя свои запасы «горючего». — Между тем я совершенно серьезно хочу с тобой поговорить. — О, нет, только не это. Пожалуйста, мам, ты же знаешь, я так не люблю такое начало разговора, не начинай, я уже большой мальчик, мне уже не … — «десять лет», — пронеслось бегущей строкой в моей голове, 14 мая — день моего десятого дня рождения. 14 мая — день, когда я потерял тебя. Тогда я слонялся по темным улицам в безрезультатных поисках себя и все шептал про себя, как заклинание твое имя. Я мог бы повторить его на тысячи языках, изобразить его с помощью тысячи жестов, звуков, хрипов, всего того, что может вырваться из недр моей души. Я бы мог написать его на всех языках мира — естественных или искусственных — мне все равно. Лишь бы ты вернулась, лишь бы ты была рядом со мной. 14 мая… «- Тод, малыш, просыпайся! Ее губы коснулись моего лба. — Ммм… — донеслось невнятное бормотание из свертка одеяла. — Эй, именинник, а как же завтрак? Я приготовила тебе вою любимую яичницу. Услышав заветное слово я тут же швырнул одеяло в сторону. — Яичница? — Да. Уж и не знаю, за что ты ее любишь? — Вкусно. Мама только улыбнулась и снова поцеловала меня в лоб: — С днем рождения, дорогой. Давай, одевайся. Я жду тебя внизу. — Да, мамочка, я мигом!» — Тод! Ты вообще слушаешь меня? — Да, — тупо уперевшись взглядом в клетчатую клеенку на столе, пробормотал я. Глаза разъедало. — Скажи мне правду — она взяла мою голову обеими руками так, чтобы наши глаза встретились, — ты состоишь в какой-то секте, да? Ходишь туда по ночам? Посмотри, что они с тобой сделали! Бледнющий, худющий… «Блюющий» — мысленно добавил про себя я. — Скажи мне — ты подсел, на наркотики, да? — Мам, не говори ерунды. — Тогда как еще объяснить все, что с тобой происходит? — во весь голос прокричала она. В голове с бешенной скоростью начали лопаться пузырьки полиэтилена. — Мама, пожалуйста, не так громко, — кофейные швы, которыми я наспех соединил две половинки моего иссохшегося мозга, похоже начинали расходиться, не выдержали такого эмоционального натиска. — Все хорошо, мам. — Ничего не хорошо! Ты посмотри на себя, во что ты превратился? Когда последний раз был на занятиях? «Я давно уже окончил универ, мам. Если бы ты только знала…если бы я только мог показать тебе…» — Мам, не кричи, пожалуйста, успокойся, ты уничтожишь те малые зачатки моего мозга, которые я… Она посмотрела на меня с укором. — Это все твоя подружка, да… Как же ее, Сара, да? Опять начинается. — Не впутывай ее, она то здесь причем. — А при том. Сама употребляет и тебя туда же — прямиком в бездну за собой. — Господи, что ж ты такое говоришь! — взявшись за голову не то от боли, не то от безысходности, каркнул я. — Не упоминай имя господа в суе! Меня начинал бить мелкий озноб. — Она мне уже давно не подружка, она моя жена, — стиснув зубы начал прежнюю сказочку про белого бычка, начал я. — Да прекрати же ты чушь молоть! Где, когда вы поженились? Если вы живете вместе это еще ничего не значит! Никакая она тебе не жена! — Пока нет, но я уже сделал ей предложение, — ухмыляясь отчеканил я — и она ответила — да. — Хоть бы матери показал, прежде чем домой волочь, что попала. Или я не заслуживаю знать? — Все, я не могу больше слушать этот бред — окончательно убедившись в бесцельности нашего разговора, выпалил я, — спасибо большое за кофе, я пойду, — я подошел поцеловать на прощание ее морщинистую щеку, но она отвернулась от меня, как от чего-то гадкого, мерзкого и так ненавистного ей. — Куда? — кинула она мне вслед, когда я уже закрывал за собой дверь спальни. Голос ее дрожал. «Домой».