Дела семейные

      Прибор, фиксирующий сердцебиение, звучит мерно, почти убаюкивающей. Мелоне хочет, но никак не может выкинуть из головы тот факт, что они тут уже третий день. Третий день, что он не ходит в школу и едва заглядывает домой. Даже не ест почти, хотя Ризотто приносит еду постоянно, а Ро… Ро просто заперся в своей комнате и не выходит оттуда, совершая лишь короткие вылазки к своему стремительно пустеющему мини-бару.       Гьяччо очень бледный даже для себя и такой же холодный, как правдоподобная статуя. Они слишком привыкли друг к другу, слишком крепко срослись за это недолгое время, чтобы расстаться из-за тупых принципов его брата, а в результате его лучший и единственный настоящий друг лежит сейчас тут с множественными повреждениями внутренних органов. Мелоне, хотя и изучавший медицину так долго, запаниковал в самый ответственный момент, и вот сейчас не может ничего, лишь сидеть рядом и сжимать чужую руку с катетером на пальце. Стул слишком высокий, а халат с плеча Ризотто, так что со стороны он, наверное, смотрится просто смешно. Имеет ли это значение сейчас, когда Гьяччо не просыпается уже три дня как, причём пострадал в какой-то степени из-за него? Мелоне не винит себя напрасно, понимая, что удар был действительно внезапным и нечестным, причём с такой силой, что вполне мог сломать ему шею, и всё равно неприятно. Капитан Шепард отстреливается от коллекторов на экране ноутбука, тоже лежащего на кровати. Легко тебе, коммандер, твоих друзей убить нельзя, они бессмертны — Тали, случайная тёзка суровой доберманши, будто кивает в экран. Гаррус забрасывает на плечо снайперскую винтовку, поворачиваясь к игроку изуродованным профилем. Как же всё просто там, за пиксельным экраном…       Гьяччо чуть слышно хрипит, это уже не впервые за сегодня. Мелоне со вздохом закрывает игру, убирает ноут с колен друга, вновь впиваясь глазами в лицо, которое, кажется, заело у него перед глазами. Сам он тоже не ушёл невредимым — максимально неудачно приземлился на правый бок, так что теперь рука ныла просто безбожно, а глаз, если верить врачам, теперь будет гораздо чувствительнее к свету. Пускай, это совсем не кажется проблемой. У него лопнула губа, и без того сейчас искусанная, а на правой же скуле огромный синяк, зато не он лежит сейчас тут. — Д-давно сидишь? — голос отвратительно слабый, но Мелоне всё равно теряет на секунду дар речи. Смотрит в совсем немного приоткрывшиеся глаза напротив, склоняя голову на бок. Хочется бросится вперёд, навалиться с объятьями, но пока нельзя, если не хочешь причинить лишней боли. Гьяччо немного приподнимает руку, будто не пробу, а Мелоне, не выдержав, зажимает ладонь между двумя своими. — Мог бы и дольше.       Чёртов автомат, исправно снабжавший Ризотто кофе последние пару суток, внезапно завис, так что пришлось дожидаться техников, а потом и своего долгожданного американо — такого же чёрного, как его душа — по крайней мере, мужчина искренне так считал. Вышло, наверное, действительно долго, но зачем он там? Ситуация повторяется. Да, в этот раз не кома, пускай состояние было очень тяжёлым и в какой-то момент приблизилось к критическому. В этот раз было… легче. Он знал возможности врачей, смог сразу оказать помощь и, если честно, радовало отсутствие того отвратительного протяжного писка, после которого все в машине переполошились. Всё в порядке, можно немного отдохнуть. Вот только подождёт, пока Гьяччо не придёт в себя, а потом тоже ляжет поспать на пару денёчков. Бинты на руках пора уже, наверное, сменить…       Он замирает в коридоре, едва удерживая горячий картонный стаканчик с дешёвой эмблемой. Всё действительно словно повторяется — он снова отошёл за кофе в самый неподходящий для этого момент. Подростки держатся за руки и о чём-то разговаривают — Ризотто по губам читает фразы о школе, о играх на той приставке, о том, что починили, наконец, старый джойстик, сломанный пару месяцев назад. Мужчина незаметно усмехается, выливает дерьмовый, если честно, напиток в ближайший цветок, с пяти метров закидывая картонку в урну, а потом садится на скамью и прикрывает глаза. Всё у них теперь будет хорошо. Несколько дней спустя…       В комнате грязно, а пол заставлен бутылками. Покрывало на большой двуспальной кровати покрыто отвратительно пахнущими пятнами разных цветов, в воздухе будто повис дурман. Тело кажется бездыханным, непослушным, да и ненужным теперь. Эта одежда на нём уже давно, менять её мужчина не видит смысла.       Он не спит уже, кажется, целую вечность, утопая в алкогольном дурмане. Он любит это ощущения жжения на языке и тепло, что ползёт вниз по пищеводу, но сейчас не это имеет значение. Прошутто знал и знает свою меру. А ещё знает, что предал тех, кого любит так сильно, что сердце выскакивает из груди. Прошла неделя, но съел ли он хоть крошку хлеба? Выпил ли что-то без содержания спирта? Он не помнит. И зачем? Понимал же, осознавал, что их убьют, что он будет виноват в этом не в последнюю очередь, что будет потом страдать, но всё обернулось… лучше? Наверное. Мелоне стучится редко, он вообще теперь нечасто дома. В их возрасте пара месяцев представляется несколькими жизнями, — неудивительно, что они так сдружились, проводя бок о бок часов по восемь в день. А он… действительно мог сбежать. Сообщение на мобильнике о том, что Маркус и Ида Фантоции были взяты под защиту Фонда, — единственное прочитанное. Сейчас ему нет доверия со стороны Куджо, как утратил он и таковое Ризотто, работы нет и вряд ли будет, Мелоне… вернётся потом, но сейчас стоит дать ему время привыкнуть. Они не уедут отсюда из-за этого, ведь его брату так нравится эта школа, он часто травит байки про учителей, про дочь директора, которая с ним в одном классе, про товарищеский матч по футболу, на который его пригласила та компания. Прошутто уже поступил нечестно один раз, больше он так делать не хочет, как не хочет смотреть в красные глаза с чёрной склерой.       Настойчивый стук в дверь прерывает непрерывную карусель его мыслей, одновременно спасая и уничтожая. Прошутто пытается игнорировать первую минуту, но потом не выдерживает и запускает в дверь бутылкой, одной из многих у его кровати, глядя потухшими глазами на осколки, что блестящим каскадом осыпаются на порог. Стук смолкает, но тут же возобновляется, не испугавшись призрачной угрозы. — Мелоне, я же просил меня не трогать! — он раздражён, но не собирается подниматься с кровати, ещё секунду назад размышляя о брате в такой нежном ключе. Прошутто мутит от выпитого, его глаза слезятся всё сильнее с каждой секундой, а назойливый звук усиливается стократно, отражаясь от стенок черепа. Ещё никогда он не чувствовал себя таким ничтожеством. — Это я.       Этот голос Прошутто узнает сейчас где угодно и при любых обстоятельствах — громкий от природы, но тщательно сдерживаемый осторожным, опасным разумом владельца. Голос человека, которого он сознательно предал, продолжая при этом любить всем своим чёртовым неразборчивым сердцем. Ну почему он, а не любой другой? Ну почему это взаимно? Мужчина хотел страдать, чувствовал, что заслужил это, а там, за дверью, его ждёт либо пощёчина, смешанная с чужой обжигающей болью, либо прощение, которое добьёт его. О чём он думал тогда, неделю назад? — Уходи, — Прошутто не узнаёт себя, всегда смотрящего в глаза опасности, ищущего пути отхода, такого яркого, если посмотреть со стороны. Проблема в том, что там, в нескольких метрах, не опасность — наоборот, он не верит, что этот человек может причинить ему вред. — Нет, — они оба молчат, кажется, несколько веков, что оборачиваются тремя минутами, застыв без малейшего движения. — Открой, или я выломаю дверь.       Прошутто не реагирует, хотя и знает, что это совсем не пустая угроза — у Ризотто вполне хватит сил на что-то подобное. Вечность — одна, вторая, третья, — секундами пролетают мимо, пока человек снаружи возится с замком, опровергая свою пустую, абсурдную угрозу. Мужчина поднимается на ноги, намереваясь защитить собственную неприкосновенность, ради которой уже пожертвовал покоем и любовью — должен же получить хоть что-то.       Сознание, взбунтовавшееся из-за долгого отсутствия сна и слишком резких движений, подводит его почти у самой двери, вынуждая ноги, чудом не пострадавшие от острых стеклянных осколков, подкоситься. Прошутто чувствует жёсткий пол под своим затылком, а дальше — темнота.       Просыпаться в чистой комнате было почему-то непривычно. Нет, это всё ещё его скромная обитель, но за недолгое, как он надеется, время кто-то успел вынести его коллекцию бутылок, буквально месяц назад бывшую коллекцией элитного алкоголя, помыть пол и поменять постель. И — мужчина прислушивается к собственному телу — видимо, помыть его тоже, оставив практически без одежды. Прошутто чувствует, как его лицо наливается нежно-розовым от осознания всего этого. Ризотто сидит тут же, на краю кровати, со своими чёртовыми нечитаемыми, неправдоподобными глазами, которые Прошутто сейчас не видит, но снова и снова воскрешает в памяти. Высокая фигура сгорбилась, а её руки бессильно опали — впервые с момента их знакомства наёмник выглядел настолько подавленным. На нем чёрная рубашка, рукава которой так плотно заполнены мышцами.       Прошутто не шевелится, но, видимо, его дыхание изменилось после пробуждения, потому что Ризотто разворачивается к нему, смотрит долго, давит своими непонятными эмоциями. — Прости, — Прошутто роняет голову обратно на подушку. У него нет сил на что-то большее, хотя он и знает, что словами тут ничего не изменишь. Да и не словами тоже. Ничто в этом грёбаном мире не сможет убрать это чувство вины, даже если он голыми руками вырвет себе сердце.       Ризотто тоже понимает, что изменить его состояние не в силах. А что тут ответить? Это не бытовая проблема, а Прошутто действительно виноват, от чего сейчас и страдает. Мужчина хотел бы сказать, что всё в прошлом, но это будет ложью. Может сказать, что простил, но это будет звучать фальшиво. Вместо этого он подходит, угрожающе возвышаясь над слегка сжавшимся телом столь дорогого ему человека. Даже его запястья за время голодовки стали, кажется, тоньше, а кожа обтянула ослабевшие мышцы. И всё равно он прекрасен, хотя сложная причёска давно растрепалась. В памяти слишком свежи воспоминания, как Мелоне, помогавший ему с комнатой, принёс расчёску и, как-то слишком хитро для своего возраста улыбнувшись, положил её на край кровати. Волосы у Прошутто были до странности мягкие, хотя ещё влажные после душа, они отливали белым золотом. Ризотто почувствовал, что, видимо, нашёл новый и невероятно странный с его точки зрения фетиш. Он знал, что сможет простить рано или поздно — отпустить теперь, когда всё позади, не было сил.       Прошутто чувствует, как против воли сжимается тело под взглядом красных глаз, а потом свет, льющийся из окна, иссякает, скрытый широкой спиной, пока губ касаются чужие — обветренные и жёсткие, но от этого лишь более желанные. Он удивлён, но отвечает, хватаясь за шею партнёра, как утопающий, чувствует, что не имеет на это права, хотя уже не может остановиться. Жёсткий воротник давит на отвыкшую кожу, но это кажется мелочью в сравнении со всем происходящим. Мужчина ощущает горячие ладони на своих лопатках, что мнут тёплый воск его плавящегося тела. Его резко разворачивают и вот он уже сидит на бёдрах Ризотто, прижатый к нему, и заплетающимися пальцами пытается расстегнуть мелкие красные пуговки на чёрном фоне чужой рубашки. Он не дурак — прекрасно понимает, что должно сейчас произойти, более того, он почти готов к этому. К тому, что его, возможно, оставят после этого, что его тело, возможно, сломается, не выдержит яростного напора. Пускай. Он запомнит каждую секунду, впитает мгновения кожей, а потом будет долго вспоминать, обращая взгляд в прошлое, заново переживая этот день. Ризотто отстраняется и теперь просто смотрит на смесь жадности и отчаяния на изящном лице с тонкими чертами. Вся эта ситуация куда сильнее ударила по Прошутто, чем по нему самому. Да, предательство — это страшно, даже у Данте на девятом кругу мёрзнут именно так согрешившие, но есть кое-что ещё более страшное: предать самого себя, свою сущность, свои желания и мысли.       Он проводит пальцами по бледным ключицам, по мышцам груди, стараясь не давить, боясь, что не сможет сейчас рассчитать силу. Прошутто не реагирует, расправляясь, наконец, с рубашкой и переходя к массивной пряжке с буквой «R». Она отказывается поддаваться, так что мужчина, теряясь, просто дергает несколько раз. Он уже отпустил себя, заставил подумать, что хоть так, но сможет искупить ничтожно малую часть своей вины. Ризотто замирает, а потом мягко перехватывает его руки, зная, что сейчас ему не окажут сопротивления. Укладывает извивающееся тело, сдергивая с кровати свежее покрывало.       Он заводит чужие руки вверх, фиксирует одной своей, и мягко целует в шею, ловя удивлённый вздох, стягивает другой простые чёрные трусы и обхватывает, наконец, член партнёра широкой ладонью, проводя медленно пару раз по всей длине. Он не умеет быть нежным, никогда даже не пробовал, но сегодня попытается — не ради себя, ради другого. Прошутто запрокидывает голову и разводит ноги шире, хотя скорее специально, чем из-за переполнявшего желания. Он хотел быть лучше, казаться лучше, чем есть на самом деле. Хотел позволить этому идеальному мужчине выжать максимум из собственного тела, позволить сломать себя, если он того пожелает.       Ризотто наклоняется, нависает над партнёром, гладит руки, легко оттягивает волосы, целует в ложбинку между ключиц раз за разом, медленно смещаясь всё ниже, вдоль груди и по мышцам напряжённого пресса. Несколько раз проводит языком по головке, прихватывает её губами, но боится сделать больше — он ни разу не делал подобного и не хочет причинять дискомфорт, поэтому просто продолжает спускаться ниже, подхватывая одну ногу и сгибая её в колене. Хочется прикусить внутреннюю сторону бедра, где кожа слишком нежная, а мышцы неподатливые, заметные, но вместо этого лишь проводит носом, щекоча дыханием, потом языком — аккуратно, медленно, стараясь не сорваться.       Прошутто отчаянным жестом ловит его лицо освободившимися руками, притягивает к себе, шепчет в губы, не отваживаясь поцеловать. — Не сдерживайся.       Ризотто легко мотает головой, давая понять, что выполнять просьбу он не собирается.       Каждый из них ждал этого, кажется, целую вечность, кто же знал, что всё сложится так? Огладить поясницу, заставляя тело выгнуться совсем немного, наслаждаясь мягкостью и неспешностью. Прошутто проводит руками по лопаткам, не веря во всё происходящее. Это сон, а он всё ещё лежит на грязном покрывале в алкогольном бреду. Нельзя быть настолько нежным по отношению к нему, который совершил то, что невозможно простить.       Один палец проходит совсем легко, заставляя мужчину покраснеть под пристальным взглядом. Нет, не от смущения, просто ощущения совсем другие, отличные от всего, что было наедине с собой. Смотрит как-то неправильно, а пульс ускоряется в несколько раз. Так жарко, хотя за открытым окном декабрь. Прошутто оттягивает ягодицу в сторону, чувствуя, как партнёр проникает вторым пальцем, запрокидывает голову, хватаясь свободной рукой за край подушки. Его рот приоткрыт, но голос отказывает, оставляя хозяину лишь тихие шелестящие звуки. Ризотто нависает над ним, касается кончиками губ зажмуренных век, касается губ вновь, сливаясь в нежном, почти целомудренном поцелуе, не давая ему перерасти в более глубокий, но потом резко запрокидывает ноги партнёра вверх, практически заставляя их коснуться его же покрасневших ушей. Прошутто смотрит с непониманием, чуть хмурясь от неожиданности — растяжка вполне позволяет ему подобное, хотя мышцы всё равно немного тянет. Ризотто просто смотрит секунду, а потом склоняется, проводя языком по ложбинке, наслаждаясь слабым привкусом соли и удивлённым вздохом, ласкающим слух. Повторяет жест раз за разом, прихватывая чувствительные складки губами, проникая внутрь языком вначале немного, а потом всё глубже. Прошутто теряется, мечется с закрытыми глазами, наволочка угрожающе трещит под сильными пальцами, побелевшими от напряжения. Он кончает с единственным тихим стоном, срывающимся в рык. — Хочу ещё, — притягивает к себе вновь отстранившегося любовника, обнимает ногами за талию. Ризотто, всё ещё полуодетый, сам расстёгивает чёртову пряжку, отбрасывая штаны в сторону вместе с трусами. Прошутто выдыхает, понимая, что любовник обернулся богом — в то, что вот это в него поместится, оставалось только верить. И всё-таки он хочет этого, он давно об этом мечтал, так не всё ли равно? Он был готов к тому, что будет растоптан, но получил лишь нежность и ласку…       Ризотто проникает вначале третьим пальцем, двигает ими внутри, несильно раздвигая, одновременно надрачивая любовнику. Он знает, что этого мало, что Прошутто будет больно, но остановиться нет сил, он ведь тоже ждал этого. Жар расслабленного тела обволакивает, мышцы сжимаются непроизвольно, затрудняя проникновение. Мужчина замирает, оглаживая чужие плечи, пресс, сильные мышцы груди. — Прости, — глухо проговаривает, играясь с мочкой уха языком. — Просто дай мне пару секунд, — зарыться руками в волосы, притягивая ближе, будто желая слиться с этим человеком в единое целое, чтобы никогда больше не отпустить его.       Ризотто движется внутри медленно, смакуя каждый момент. Это непривычно ему — им обоим — и вряд ли повторится ещё, но сейчас оба тонут в этой нежности. Мужчина немного отстраняется от лица, искажённого мукой ожидания, входит глубже, притягивая одну ногу к себе и прикусывая косточку на щиколотке. Несильно — даже следы не портят гладкую кожу. Движется теперь сильнее, требовательнее, придерживая Прошутто за дрожащие бёдра. Золотистые волосы растрепались, обрамляя лицо, словно лик святого на древних иконах, искусанные губы приоткрыты.       Прошутто плавится от наслаждения, завязанного там, внутри его тела. Он несильно толкает партнёра ногой в плечо, вынуждая сменить позицию, усаживаясь сверху, наконец до конца. Это больно, но лишь немного — платой за удовольствия. Неверяще проводит раскрытой ладонью по животу, поднимает глаза, обмениваясь пьяными взглядами, приподнимается, почти полностью вставая на колени, и опускается обратно с резким выдохом. Ризотто — его руки на пояснице и губы на шее…       Он помнит немного после всего — как по бёдрам струится липкая влага, как его на руках несут в ванную и пальцы, что вновь внутри, но это лишь немного приятно, ведь сил уже нет. За окном уже поздний вечер, и Прошутто не может поверить, что их первый секс был таким долгим. Он надеется, что первый, а не единственный, хочется спросить, где мальчишки, остался ли Мелоне снова в больнице или сейчас в своей комнате — с него станется подслушивать, с извращенца малолетнего. Но он устал так сильно, а портить момент не хочет совершенно, так что просто засыпает в объятьях, обнимая в ответ и чувствуя прохладные губы, что прижались к виску.