Я хочу быть достойным 6

RintaRo-chan автор
Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Junjou Romantica

Пэйринг и персонажи:
Мисаки Такахаши/ОЖП, Акихико Усами/Мисаки Такахаши, Акихико Усами, Мисаки Такахаши, Каоруко Усами, Шинсуке Тодо, Такахиро Такахаши, Мидзуки Шиба
Рейтинг:
NC-17
Размер:
планируется Миди, написано 35 страниц, 6 частей
Статус:
в процессе
Метки: Hurt/Comfort Драма Нелинейное повествование ООС Отклонения от канона Повседневность Психология Ревность Романтика

Награды от читателей:
 
Описание:
Мисаки никогда не хотел быть обузой. События происходят после девятого тома манги.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Новая жизнь

26 марта 2020, 23:26
— Чееееегоооо? — завопил Мисаки, подскакивая с налёженного места на барной стойке, — Тебе 21? Тодо лишь беззлобно усмехнулся на такую привычную бурную реакцию. За три месяца тесного ежедневного времяпрепровождения он успел заметить, какой всё-таки этот парень шумный, жутко непоседливый, но очень исполнительный, дотошный к любой мелочи, особенно когда старается выполнять работу идеально, а клинит его на этом постоянно. Либо он слишком старательный по своей натуре, либо перфекционист до мозга костей. — А что? Не выгляжу на свой возраст? — поддел работника начальник — Я думал, что ты просто хорошо сохранился! А ты уже в 21 открыл своё кафе! Это же офигенно! Ты такой ответственный и целеустремленный, я скоро от сердечного приступа с тобой умру! Нельзя же такие новости с плеча рубить! — чуть ли не орал мальчишка, улыбаясь при этом в 32 зуба. Но видимо осознав, сколько смущающих вещей он наговорил секунду назад, щёки залило предательским румянцем. — Не понимаю я твоей реакции. Ты в свои 19 не сильно от меня отличаешься. — Да не правда! Моя жизнь изменилась всего три месяца назад, да и то… короче мне до тебя, как раком до канадской границы! Не догнать! — пробурчал под нос работник, стараясь спрятать пылающее лицо в сложённых на барной стойке руках.       В будний день с девяти утра и до обеда кафе часто пустовало или заполнялось парой клиентов, поэтому очень кстати Мисаки своей болтовнёй компенсировал отсутсвие работы, да и ему самому было интересно узнать, чем живет его начальник и по совместительству друг. Давно у него не было такой простой возможности, как спокойно поговорить с человеком, не боясь при этом навлечь на себя ревность Великого и Божественного и как следствие немедленную расплату, после которой сидеть ещё пару дней не сможешь.        Пока Мисаки косплеил амебу обыкновенную, Тодо стоял на стуле, поливая огромные папоротники, горшки с которыми были закреплены почти под потолком, а листья струились зелёным водопадом до самого пола. Очень кстати весь этот растительный фэн-шуй прикрывал прикрученный к стене кондиционер, потоки ветра которого заставляли зелёную занавесу трепетать, создавая впечатление живой, будто бы летящий с огромной скалы поток воды. Каждый раз слезать со стула и идти к раковине, наполнять лейку водой было слишком напряжно, поэтому начальник позвал подчинённого — Мисаки, там за твоей роскошной итальянской кроваткой стоит лейка с водой. Можешь подать?       Зеленоглазый в ответ непривычно медленно разогнулся, с какой-то болезненной гримасой на побледневшем лице поднял лейку и молчаливо выполнил просьбу. Прежнюю игривость в мягких чертах лица, как ветром сдуло, а брови, точно магнитом, притянули к переносице, не желая менять противоположную полярность на одноименную. Взгляд его глаз, бушующий живостью весны, потух и спрятался за отросшими волосами, но в том секундном моменте, когда они ещё смотрели на начальника, можно было заметить мазки широкой кисти, буквально кричащие о нарастающем напряжении и невысказанной боли. То спокойствие и размеренность, с которыми совершались все действия, для непоседливой всегда общительной егозы было, мягко говоря, странно, точно началось инопланетное вторжение и это зеленокожий гоблин под маскировкой, а нашего друга сейчас пытают его сородичи на космическом корабле. — Что с тобой? Выглядишь удручающе? Заболел? Мисаки тяжелой походкой вернулся на ставшее привычным деревянное ложе, итальянского дерева высшей пробы, и ответил — Да не то чтобы. Просто спина болит. Тодо на такое легкомысленное объяснение внимательно прошёлся взглядом по выпирающему позвоночнику. Всё-таки этот парень выглядит слишком хрупким, может не стоит его так сильно нагружать? — Ты ходил к врачу? — серьёзно спросил начальник одноклеточное, которое изобразило попытку неоднозначно пожать плечами — Да. Но ничего серьёзного. Я могу работать! — сразу же стал заверять эволюционировавший в человека вид, но резко схватившийся за поясницу в попытке разогнуть спину, рухнул обратно на барную стойку. — Я вижу. — ответил Тодо, раздумывающий над тем, чтобы отправить своего слишком самоуверенного подчинённого домой. — Вообщем, это скоро пройдёт, пару дней и я как новенький! — старался как можно оптимистичнее сказать это Мисаки, но брови домиком выдавали его с потрохами — Что говорят врачи? — спросил начальник, подходя к шкафчику в поисках аптечки. — Это долгая история. — отмахнулся Мисаки, заинтересованно наблюдая за другом — Как видишь клиентов у нас нет, так что я весь во внимании. — Лааааааадно. — протянул Мисаки и лёжа начал свой рассказ, — Врачи сказали это из-за большого скачка в росте. Сначала я обрадовался, когда узнал, что вырос за месяц на десять сантиметров! Представляешь за месяц! А раньше я в год максимум пару сантиметров набирал! Ну вот, а дальше у меня начала болеть спина. Сначала не сильно, но через два дня я уже сесть утром на кровати не мог, так сильно болело. Помнишь, я тогда у тебя один день отгула брал? Я тогда к врачу и сходил. Тодо за время рассказа даже успел найти запропастившуюся аптечку и сейчас пытался отыскать там хоть какое-нибудь обезболивающее, но подняв взгляд на своего друга действительно вспомнил, что когда брал его на работу, парень был ему ростом где-то чуть выше плеча, а сейчас почти сравнялся с ним. — И? Чем вызван этот скачок? Обычно он бывает лет в 14-15? — Да, врачи говорили об этом. В редких случаях, такая быстрая прибавка в росте повторяется в 16-17 лет, но у меня ее не было. Я вообще всегда был меньше сверстников. Причина была в моем образе жизни. Я был слишком слабый здоровьем и часто болел, и не раз ломал себе что-нибудь, поэтому часто пропускал физкультуру в школе, а вне школы ничем не занимался, это подействовало на организм и получился застой в росте. А сейчас, когда я начал на тебя работать, то каждый день по пол часа бегаю от работы до дома, а ещё коробки постоянно тягаю. Для такого человека, знакомого со спортом лишь заочно, это нагрузка сродни часовым тренировкам в спорт зале. Вот я и вырос. Тодо протянул парню две таблетки обезболивающего и стакан воды, надеясь хоть немного облегчить страдания друга. — Почему ты сказал, что бегаешь домой? Ты далеко живёшь? Мисаки залпом осушил стакан, проглатывая таблетки, пытаясь глубоким вдохом заглушить боль в голосе, после чего ответил. — Знаешь хостел через семь станций метро в сторону вокзала? — Ты про то здание, что на соплях держится? Которое уже несколько лет планируют снести? И ты там живёшь? — удивлению друга не было предела. Он был там всего один раз, но на все жизнь запомнил этот гадюшник и обходил его теперь десятой дорогой. — Ага! — радостно ответил Мисаки, чувствуя как из тела уходит боль, и он готов буквально воспарить над землей от последующего облегчения. — Чему ты радуешься?! Такого даже врагу не пожелаешь! Жить в этом! Этом! — закипал Тодо от такой беспечности друга. Неужели он настолько доверчивый, такой легкомысленный, хороших слов, чтобы описать такое поведение просто не существует!       Такая бурная реакция была вызвана обычным волнением. Всё-таки парень перед ним действительно слишком маленький и хилый, по девичьи хрупкий. Однако, в том месте действительно может случиться все что угодно, начиная обычными пьяницами, заканчивая агрессивными торчками. Черт! Да этот притон давно прикрыть надо! Но похоже вымотанный за последние дни Мисаки неправильно истолковал повышение голоса. — У меня не было выбора, Тодо! Я сбежал из дома! Бросил институт! Оборвал связи с братом! Единственным родным человеком, что у меня остался! Если бы я мог, я бы, конечно, жил в другом месте! Но пока это невозможно! — не менее тихо проорал Мисаки в ошарашенное лицо друга. Начальник даже представить не мог, что его подчинённый может так разозлиться, он даже не заметил, как отшатнулся от ожившего после обезболивающего друга, и, как рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот, не в силах выдавить из себя ни звука. Мысли, то собирались в предложения, то рассыпались в отдельные путанные слова и фразы. Что же произошло с Мисаки в прошлом, что он так изменил свою жизнь? Сбежал от единственного родственника? Брата? А что с родителями? А как же учеба? Если Тодо вообще не поступал в институт, сразу устроившись на работу, чтобы накопить денег на своё дело, то Мисаки решил продолжить обучение, и даже проучился один год, но потом… все бросил. Ради чего? — Эммм… прости меня… — прошептал Мисаки на грани слышимости, — Я не должен был на тебе срываться…       Тодо поверить не мог, что такой открытый, знакомый ему мальчик-колокольчик может вот так сидеть, безнадежно уронив голову на руки, глотать горячие слёзы и при этом ещё просить прощение за то, что он настоящий. Живой, чувствующий, страдающий, отчаянно нуждающийся в том, чтобы просто быть выслушанным, даже не обязательно понятым. Начальник никогда бы не подумал, что совсем не знает мальчика перед ним. Он ведь был всегда весел, разговорчив, столько рассказывал о себе, о прошлом, о школе, об институте, а тут оказывается, что столько боли и недосказанности кроется в мечущейся душе, которая казалась вот выставлена на показе, хотя на самом деле запрятана так глубоко, что и не найдёшь, не увидишь, не задумаешься о ее существовании. Это удивляло, пугало, заставляло волноваться и сочувствовать. Этот парень действительно любит все держать в себе, умалчивать, утаивать, бояться показаться слабым. Ведь такие проявления чувств люди не любят, это слишком запарно, слишком накладно, поддерживать и помогать в трудную минуту, проще уколоть, надавить на слабость, а потом бросить «извини» и жить дальше, как ничего и не было.       Тодо не мог так. Он искренне желает помочь Мисаки, выслушать его боль, скрытые чувства, заработать хотя бы капельку доверия с его стороны. Пусть это будет трудно, долго, работа сродни ювелирной, но он не отступиться. Может Мисаки и считает эти чувства, эти срывы проявлением слабости, но Тодо видит больше. Подмечает, понимает, как трудно бывает держать все в себе, справляться со всем в одиночку. У него самого был похожий период, но тогда у него была мама, которая поддерживала его, пусть не материально, но одно слово, сказанное от всего сердца, может быть куда сильнее и важнее каких-то бумажек. Он видит Мисаки очень сильным парнем, ответственным работником, у которого сейчас не самый лучший период жизни, но он старается изо всех сил, работать, веселиться, поддерживать окружающих, жить дальше, стараясь отхватить от пирога жизни кусочек побольше, чтобы потом ещё и поделиться им с близкими.       Тодо закрывает кафе в середине рабочего дня, аккуратно поддерживает, перемещает друга на мягкий диван, укладывает на заботливо принесённые подушки, чтобы не потревожить лишний раз спину, заваривает мягкий из зёрен минимальной обжарки кофе, запах корицы и шоколада заполняет пустующий зал, мешаясь с запахом цветов, отдавая пряностью ранней осени. Мягкий светло-зеленый плед, как и все многочисленные оттенки зелёного, успокаивает, согревает, заботливо прячет покрасневшее лицо в своих складках. Все это растапливает лёд в душе Мисаки. В ушах стук отбойного молотка заменяется шелестом зелёного водопада, орашающего стену на другом конце зала, на сердце из колотых ран прорастают маленькие стебелёчки будущих цветов, возможно там созрели и лекарственные травы, способные унять тянущую, скручивающую нутро боль.       Мисаки спокоен, открыт, уже не напуган, язык сам собой развязывается, поначалу выплевывая слова, точно кипящую смолу, обжигающую нёба, потом медленно составляя из них предложения, будто пробуя на вкус венгерскую вафлю, что тает на языке, как мороженное в жаркий день, а дальше, чувства обличаются в слова, формы, рассказ, путанный, но искренний, такой трудный, эмоциональный, вскрывающий поджившие нарывы прошлого. Он говорит и говорит, в своём темпе, в котором нужно ему, то быстро, учащённо, как сердце стучит при виде возлюбленной, то медленно, сбивчиво, как капля воды срывается с протекающего крана. Мисаки не боится осуждения, зная, замечая в светлых ореховых глазах напротив поддержку, понимание, безмолвное обещание быть услышанным. Он боялся увидеть жалость, но ее там никогда и не было. Друг видел его и в более печальные времена, когда парень только поселился с новом городе, когда по незнанию пошёл через неблагополучный район и был избит местной шайкой отморозков, даже тогда он не видел жалости в мягких глазах напротив, что излучали для него ласковый свет заботы. Молчаливый слушатель, внимательный начальник, заботливый друг — все это сочетал в себе один человек, который стал первым слушателем крика бьющейся в агонии души.       Эта нежность, с которой Тодо обнимал друга за плечи, эта забота в мягком вкусе кофе, это участие в глубоком спокойном голосе, били, подобно снайперскому выстрелу, в самое сердце Мисаки, накрывали неудержимой волной детского счастья и родной сладостью ласки, что из просветлевших, точно молодые почки после дождя, глаз неудержимо полились горячие капли невысказанной благодарности. Он так долго держал все в себе, слишком долго был один, потому сейчас эта какая-то даже домашняя, уютная поддержка размягчало окостеневшее сердце парня, наполняло душу легкостью, воздушностью, будто все проблемы улетели в небеса и рассеялись в золотистых лучах солнца. Мисаки не мог сдержать слез облегчения, в конце рассказа завалившись на друга, что так удачно с середины истории сидел под боком, и пропитывал его белую рубашку хрустальной капелью, которая не хотела задерживаться под плотно сомкнутыми веками с длинными дрожащими ресницами. Ловкие пальцы талантливого повара, аккуратно перебирали длинные, отросшие по самые плечи каштановые вихри, что не смог бы уложить ни один стилист, и не сдержал бы ни один гель для волос, массировали кожу на затылке, возле висков, успокаивая, расслабляя.       Почувствовав, как на плечо навалилась пятидесяти килограммовая тушка, Тодо скосил на неё свой мягкий взгляд ореховых глаз. Маленькое, хрупкое создание, мило посапывало на его рубашке, как гусеничка завернувшись в плед соответствующего цвета, подогнув под себя ноги, сворачиваясь в позу эмбриона, что одна макушка, да покрасневшие глаза торчали. Парень аккуратно стёр дорожки слёз с покрывшегося красными пятнами лица краешком флисовой ткани, чтобы позже максимально медленно и заботливо переложить вымотанного работника со своего плеча на квадратную декоративную подушку, давая возможность мирно поспать и восстановиться после такого сложного, эмоционального разговора.        Время уже близилось к четырём, после обеда остаётся только ужин, время когда ещё можно поймать пару клиентов. Пока Мисаки спокойно посапывает в дальнем приватном углу зала, Тодо успевает в одиночку принять около десяти клиентов, при этом ещё стараясь уследить, чтобы они вели себя потише и не разбудили подопечного. Это зародившееся доверие было для него сродни самой великой драгоценности в мире, самому большому и прекрасному алмазу из коллекции старого императора. Непонятно чем такой посредственный парень, как Мисаки, цепляет, но за три месяца Тодо успел накрепко к нему привязаться. Даже сейчас работая всего пару часов, тишина окружавшая его, казалась клеткой с раскалёнными прутьями, которые сдвигались, угрожая обжечь пленника, давили со всех сторон, заставляя сжаться и пожелать стать невидимым и неосязаемым. Тишина и одиночество казались такими непривычными и далекими, это были те чувства, о существовании которых ты не подозреваешь, пока не столкнёшься с ними, пока из твоей жизни не исчезнет тот человек, что не давал этим чувствам зарождаться. Эти мысли пугали, отчего Тодо непроизвольно обращался в слух, и только, когда убеждался в том, что его друг все ещё здесь, мирно пускает слюни на подушку в паре метров от него, мысли успокаивались, а сердце замедляло бешеный ход, что грозился проломить грудную клетку и убежать на поиски дома. Дом — это не просто место, оно называется таковым только, если нас там ждут люди, без которых мы не видим своей жизни. Дом — там, где домашние. Может это все бред про родственные души и тому подобное, но сейчас Тодо хотелось верить, что он нашёл такого человека, к которому тянется душа, от которого трепещет сердце, а мир, как в опиумном бреду, наполняется яркими красками. Это даже можно назвать любовью. Той самой искренней и светлой, платонической, когда человек ценен за свои качества, мысли и суждения. У Тодо никогда не было братьев и сестёр, но, наверное, если бы они были, то по отношению к ним, у него возникли бы именно такие чувства.       Парень теперь знал, что у Мисаки после аварии остался из родных только старший брат, которого он любит настолько, что никогда не расскажет ему о своих проблемах и тревогах, потому что братик и так слишком много для него сделал, потому что не хочет чувствовать себя обязанным ещё сильнее. Его друг — гей. Но это просто ни к чему не обязывающий факт. Он просто есть. Просто это то, кого Мисаки предпочитает видеть в постели рядом с собой. Разве может такая глупость что-то изменить? Тодо узнал всю подноготную друга, и почувствовал себя окрылённым таким всепоглощающим доверием. Как же трудно давался парню рассказ, но он не останавливался, ничего не пропускал, ничего не скрывал. Такой смелостью невозможно было не восхититься! Действительно, этот парень куда сильнее, чем видят другие. Сильнее, чем считает сам.       Вымотанный своими чувствами и переживаниями Мисаки отключился до позднего вечера, подав признаки жизни лишь к закрытию кафе. А именно, когда за весенней капелью колокольчика последовал зычный, громогласный голос курьера, который никак не хотел нормально восприниматься с тощей фигуркой паренька, выглядевшего, как ученик старшей школы. — Посылка для Такахаши Мисаки!       Объявленный хотел было подняться, но мягкая рука с утонченными длинными пальцами настойчиво твёрдо велела обратно принять лежачее положение. Руки были, не смотря на свою нежность и аккуратность, полны невыказанной силой греческого божества, так что даже если бы Мисаки захотел воспротивиться, у него не вышло бы сдвинуться ни на миллиметр. Покорно приняв свою участь, сонный и взъерошенный, как воробей на морозе, парень наблюдал за Тодо, который быстро расписался в документации курьера, и с небольшой коробочкой, размером не больше ладони, вернулся к другу. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Спина? Голова? От такой заботы Мисаки предательски покраснел, а вспомнив свою истерику, свидетелем и пассивным участником которой был Тодо, в конец засмущался и затараторил — Прости, прости! Я доставил много проблем! Я просто не смог себя сдержать! Прости! Можешь завтра не выходить на работу! Я поработаю за нас двоих! Тодо лишь улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой, растрепав и без того запутанные каштановые пряди, от чего на голове друга теперь находилось большое разграбленное птичье гнездо. — Успокойся, все в прядке. Я рад, что ты смог поделиться, тем что у тебя на сердце. Насчёт работы не переживай, клиентов было не так много, так что сегодня можно считать был почти выходной. И кстати, ты не ответил ни на одни мой вопрос.— наигранно надулся старший, от чего Мисаки не смог не прыснуть со смеху — Спина немного болит, а так я в норме. Все равно прости, что доставил тебе проблем. Такого больше не повториться. — поникшим голосом сказал нахохлившийся воробей, что так забавно неловко пытался выпутаться из плена мягкой, нагретой своим теплом ткани — Не стоит такое обещать. Тем более от такого внимательного соседа, как я, ты не сможешь ничего скрыть. — самодовольно ответил Тодо, подавая расческу и подталкивая друга к зеркалу — Ну да, ты очень проницательный, погодипогодипогоди ПОГОДИ-КА секундочку! Это что значит! Какой такой сосед?! — упираясь всеми членами тела, закричал Мисаки, но был заткнут той самой изящной, нежной, уже не скрывающей своей невиданной силы рукой. — А то! Ты думаешь, я позволю тебе жить в том гадюшнике! Поздравляю, ты теперь мой сожитель. Не волнуйся аренду поделим по полам. Это даже для меня выгодно будет. К тому же у меня вторая комната сейчас работает, как склад, так что сегодня поспишь в гостиной, а потом заселим тебя в неё, как завал разгребем. — доходчиво объяснил начальник, присекая все попытки подчинённого вырваться из цепкой хватки. — Давай, я тебе помогу. Мисаки вложил в протянутую руку массажную расческу и покорно уселся на табурет напротив зеркала в комнате персонала. — Тодо, мне правда неудобно. Я не хочу тебя притеснять. А вдруг ты девушку захочешь привести? — начал отнекиваться Мисаки, стараясь не кричать, когда гребни расчески находили на колтуны, что как можно аккуратнее и без потерь пытался распутать его друг. — Я же сказал, мне самому это будет выгодно, это во-первых. А во-вторых… — Ауч! — Прости, прости, случайно! А во-вторых, девушек я не вожу. Просто перепихон мне не интересен, а отношения штука сложная и сейчас будет совсем не к месту. Мисаки немного обдумал полученное предложение и пришёл к выводу, что оно действительно очень выгодное. От его двойной зарплаты будет оставаться ¾, а это больше, чем если бы он продолжал жить в «том гадюшнике», как выражается его друг. Да и местечко будет поприятнее. Как ни посмотри одни плюсы, разве что он точно должен знать, что его присутствие не будет обременительным. Но узнать это, так из разговоров не получиться. — Х-хорошо, я согласен с тобой жить, но при условии, что я точно не буду тебе мешать! — гнул свою линию Мисаки. — Ладно-ладно. Тебе хвостик сделать? — спросил Тодо, наконец распутав весь тот апокалипсис на голове. — Не нужно, я сам. — Угу. Я тогда пойду подготовлю кафе к закрытию. — Ммм. — промычал Такахаши в знак согласия, зажимая в зубах зелёную резинку.       Подумать только, когда Мисаки потерял свою Тодо, как верный друг, выудил замену откуда-то из своих запасов. Но она тоже зелёная! То есть почти все в кафе зелёное! Даже мать его резинка для волос! Он точно не какой-то маньяк фетишист?! Хотя надо признать, зелёный всегда красил Мисаки и прекрасно сочетался с молодой зеленью его глаз. Так что в интерьер кафе он вписался даже гармоничнее своего начальника. А если отрастить волосы ещё больше, чтобы прям до копчика, то вообще лесным эльфом его Тодо обзывать будет!       А ведь не плохо! За три месяца Мисаки сильно изменился. Конечно, прежняя худоба осталась неизменной, но каштановые непослушные пряди отросли чуть пониже плеч, и собирать их в хвост стало куда как удобнее, чем раньше, в добавок можно ещё пару косичек вплести. Клиентки от такого просто тащатся, постоянно подкатывая с избитыми комплиментами, но для бизнеса это не плохо. Две симпатичные мордашки, работающие ради вас, девочки, на одном квадратном метре. Неудивительно, что посетительниц стало больше. Помимо отросших волос изменились и черты лица. Раньше с мягкими плавными линиями скул, носа, подбородка и с длинными волосами Мисаки бы больше походил на милую девочку японочку, но сейчас его бы никто с девушкой не посмел бы сравнить. На замену мягкости и размытости пришла аристократичная подчеркнутость и резкость мазков, которыми художник писал это творение времён расцвета английской знати. Видимо где-то в предках у парня затесались европейцы, потому что до этого миндалевидный, характерный для японцев, разрез глаз, стал более приближен к западным стандартам, добавляя в опьяняющий зелёный взгляд лёгкой насмешки и высокомерной дерзости, которая была у Усаги-сана. Но если ее он приобрёл после проживания в Англии, то у Мисаки такого опыта не было. Видимо проснулась память крови. Потому что иначе не понятно, как ещё мог рост среднестатистического японского парня приблизится к отметке 1,8 метра, не характерный даже европейцам.        Хотя теперь на Мисаки без вожделения и не взглянешь. Вокруг него клубилась аура высокомерия помноженного на императорскую отстранённостью от мирских суёт, холодность во взгляде рисовала инием узоры в остекленевших глазах, но всегда рассеивалась, когда царственные очи смотрели на что-то не безразличное владельцу, например Тодо. Тогда во взгляде читалось участие, нежность, недосягаемое для посторонних, но такое страстно желаемое, внимание. Эта энергия недотроги, знающего себе цену, желающего обладать лишь самым прекрасным, что способен предложить ему этот бренный мир, неважно сорт кофе или женщина подстать только небесному императору, заставляла девушек с упоением наблюдать за каждым вздохом и движением ресниц наследного принца неизвестного божественного царства. Спину с широким разворотом плеч провожали влюблённые взгляды, которые надеялись ухватить этот недосягаемые образ хоть на ещё одно мгновение, отпечатать его на сетчатке глаза, набить на внутренней стороне век. Говорят красота надоедает на третий день, эти девушки готовы зубы выбить и горячими щипцами язык вырвать этому глупому человеку, если он скажет подобное об их тайном объекте любования.       Но этот объект уже давно раскусил истинные мысли в этих томных взглядах, глубоких вырезах, призывно приоткрытых алых губ, и тихонько в сторонке посмеивался над этими стараниями и нескончаемыми попытками привлечь его внимание. А сколько фантазии в этих способах! Не устаёшь соскучиться, как клиентки уже придумали что-то новое и не всегда приемлемое или хотя бы не выходящее за рамки общественного приличия. Но разве можно обламывать им подобное развлечение? Пока они исправно приходят в кафе и набивают кассу приятно хрустящей купюрой, Тодо не имеет ничего против такого маркетинговой стратегии. А Мисаки так и подавно плевать на эти выкрутасы. Ему важно внимание лишь одного человека, который здесь не бывает, который точно бы не вписался в эту атмосферу дикости и пышущей первозданной красотой природы. Но, что греха таить, сердце бы радовалось при виде такой картины авангардного художника.       На улице в столь поздний час зажглись фонари, как будто последние желто-алые лучи закатного солнца спрятались в этих бездушных металлических конструкциях, озаряя маленький пятачок под собой, но не согревая остывшую землю. Начало весны было тёплым, обещая не менее солнечные, яркие деньки. Чем стремительнее маленькая стрелка часов приближалась к полуночи, тем меньше народу мелькало на улице и тем меньше огней в домах загоралось. Но двух парней не волновал этот факт, они шли неспешно, но оживлённо вели разговор между собой, активно жестикулируя и обмениваясь тычками и подколами. Последняя электричка давно уехала, а идти им ещё пол часа в одну сторону и два часа в противоположную, благо, что такси ещё поймать можно. А нет, так хорошо, когда ты сам себе хозяин и владелец своего места работы. В эту уютную атмосферу весенней ночи, как то совсем не вписывался жуткий трёхэтажный хостел. Почему жуткий? Да потому что ветер, что гуляет в трещинах в стенах, завывает похлеще полтергейста или призрака в фильме ужасов, в люстрах в комнатах вкручены дешевые лампы, что излучают раздражающий, мигающий желтый свет. Этот старый каменный монстр, извергающий из своих внутренностей предсмертные хрипы и скрипящие вздохи, окутанный ночными сумерками, пугал и недружелюбно поглядывал на подошедших к нему парней. Но они не собирались на долго в нем задерживаться.       Так уж вышло, что знания приходят с опытом. Мисаки знает об этом, как никто другой. Думаешь, если снял комнату, то в неё никто не проберется? За хлипкой деревянной дверью, как за каменной стеной? Держи карман шире, парниша! В первую же неделю проживания, в этом адском логове, на его комнату совершили два налёта, растащив все, что под руку попалось. Хорошо хоть деньги были упрятаны в секретный карман в чемодане, потому что украли даже одежду из него! Это стало поводом купить себе новые вещи, которые были очень к месту из-за стремительного скачка роста. Больше ничего ценного Мисаки на виду не оставлял, складируя эти вещи под скрипящей половице. Да и много вещей у парня не было, почти все они хранились у брата, и лишь малая часть в квартире Усаги-сана, из которой он в попыхах бежал. А потом ещё и обворован был!       Собрав свои немногочисленные пожитки, Мисаки сдал комнату дремлющему в одном тапке заплывшему мужчине с гнилыми от паленых сигарет зубами. После чего Тодо быстро сгрёб своего друга в охапку и приказным тоном заставил забыть дорогу в это гиблое место. Сил на ещё одну ночную прогулки уже никому не хватало, поэтому пришлось ехать на такси, которое словно космический корабль на сверхсветовой скорости, летело по пустынным трассам Осаки, притормаживая лишь на редких светофорах.       Наконец машина остановилась напротив высоко многоэтажного дома приличного спального района этого города. По сравнению с тем местом, где Мисаки обратил последние три месяца, это был просто рай на земле. Милые, чистые скверики с молодыми деревьями и ровностриженными кустарными изгородями, окаймляли район, состоящий из четырёх домов, выстроенных квадратом с внутренним, личным двориком. Парни с одной спортивной сумкой и чемоданом бесшумно поднялись на лифте на пятнадцатый этаж, к двери со звонком и маленькой серебряной металлической табличкой с выгравированным на ней именем «Шинсуке». Белый коридор ненавязчиво пах букетом летних полевых трав и был ярко освещён холодным светом потолочной лампы, но холода почему-то не чувствовалось. Наоборот, была какая-то атмосфера дружелюбия и гостеприимства, придававшаяся уверенности зеленоглазому парню, что как вор крался позади друга, стараясь не сильно шуметь колесиками на чемодане. Если Тодо и замечал странное притихшее поведение парня, то делал вид, что ему об этом не известно, чтобы не засмущать нового жильца ещё больше.       И вот щелкнул замок, а дверь отзывчиво на мягкий толчок раскрылась, пропускная парней в скоромную обитель холостяка. — Проходи, чувствуй себя, как дома. — пропустил Тодо гостя вперёд, только потом зашёл сам, запирая дверь. — Спасибо. Простите за вторжение. — Глупый! Надо говорить «С возвращением!» или «Мы дома!» Мисаки смущённо покраснел и отвёл взгляд — Ты слишком добр. Ещё раз спасибо, что пустил пожить. — Да без проблем. Мы же друзья! — отмахнулся Тодо, проходя с сумкой в гостиную.       Что удивительно, его квартира была обычной, даже немного безликой, но чистой и опрятной. Стены белые, пол светло коричневый паркет, мебель приглушенного бежевого или серого цвета, а ещё цветы… их не было! То есть стояла декоративная пальма, возле дивана у стены и один фикус на карамельной тумбочке возле балконной двери и на этом все! Это точно квартира того зелёного маньяка хозяина кафе-джунгли или мы дверью промахнулись?! Не было тебе не разноцветных подушек, ни одного оттенка зелёного, даже стойкого цветочного запаха не было, лишь еле слышимые нотки чего-то лесного, толи кедра, толи орешника.       Но даже не смотря на минимализм обстановки, квартира казалась светлой и уютной, не последнюю роль в этом сыграла и планировка в таком ограниченном пространстве. Небольшой коридор с широким шкафом во всю стену с зеркальной дверью плавно расширялся в гостиную с диваном, пушистым белым ковром под невысоким стеклянным журнальным столиком и плазмой напротив, заключённой в прямоугольнике книжных стеллажей, заставленных помимо классической японской литературой, полным собранием любимый манги «Кан», разбавленной коллекционными фигурками той же тематики.       Гостиная слева была обособленна барной стойкой цвета металлики с четырьмя барными стульями с блестящими хромовыми ножками и чёрными кожаными сидениями, за которой скрывалась светло серая кухня с большим блестящим эбонитовым холодильником и ещё один коридор, который тянулся в глубь квартиры, видимо к хозяйской спальне. Сочетание белого, серого и чёрного психологи называют депрессивным и угнетающим, но после целого дня работы в пестрых карнавальных джунглях Рио Де Жанейро, это как раз то что нужно, чтобы успокоить зрительные рецепторы. — Удивлён? Такой планировке. — Ага. По сравнению с твоим кафе, здесь мрачновато. Но ты же у нас личность многогранная. — подмигнул Мисаки, помогая застелить своё новое спальное место на диване — Да будет тебе. Я не сильно заморачивался насчёт квартиры. Все равно прихожу сюда лишь поспать, чтобы чуть свет бежать на работу. — признался Тодо, протягивая белое полотенце. — Ванная и туалет в том коридоре, где кухня. И кстати, могу я спросить, что за посылка тебе пришла? Мисаки принял полотенце и загадочно улыбнулся — Какие мы нетерпеливые. Если я выйду из душа и ты все ещё не будешь спать, то увидишь, что же такое удивительное мне пришло в той коробочке. — Интригант. — тяжело вздохнул парень, покорно ожидая конца ночного омовения своего друга Через пол часа сморенный горячей водой парень с влажными завивающимися волосами, наконец соизволил предстать на суд перед своим другом, который уже носом клевал на разложенном диване. — Ну наконец-то наша Клеопатра соизволила покинуть ванну. - многострадально протянул Тодо, смахивая успевшую завалить его на лопатки дрёму — Тодо-тян, я красивая? — игриво спросил Мисаки, накручивая мокрую прядь на палец, так чтобы можно было разглядеть обычно скрытое волосами ушко, в котором появилась пара лишних отверстий. А точнее от мочки уха до хряща тянулась вереница из четырёх максимально близко возможно расположенных проколов, в которых красовались призывно блестящие изумруды в серебряной оправе. Как переливались кристаллы в серьгах, так же играли блики в озорных зелёных глазах. Тодо от такого обращения, следующей фразы и последующих действий трижды так знатно прифигел, но после первичного шока взял себя в руки и равнодушно ответил — Подумаешь. Ты не первый парень, что прокалывает уши.       От сканирующего взгляда изумрудных глаз не ускользнула та недолгая смешная реакция, вызванная его эпатажным появлением. Удивить человека легко, когда предрассудки в его сердце сильны. Спроси кто Тодо раньше, способен ли Мисаки на такой поступок, он бы без колебаний бы ответил, что такое невозможно, а человеку, спрашивающего о таком надо посетить психиатора. Однако, прямо перед ним сейчас стоит живое, самодовольное доказательство неординарной личности, способной выбить из колеи, даже самого спокойного человека. — И со вторым ухом тоже самое? — спросил Тодо, не в силах сдерживать неизвестно откуда появившееся любопытство — Пока нет. Но кто знает, что ещё мне придёт в голову. Надо оставить место, чтобы повеселиться чуть позже. — ответил Мисаки, падая на кровать возле друга — Ну как знаешь. И это… кхм тебе идёт знаешь ли… — пробурчал под нос Тодо, — Ну все давай спать! Я разбужу тебя и вместе пойдём на работу! Со мной ты не будешь опаздывать! — громко заявил начальник, за что схлопотал подушкой по своему самодовольному лицу.       На такую дерзость он просто не смог закрыть глаза, обрушивая удар сверху на заливисто смеющегося друга. Чем занимаются два двадцатилетних лося в три часа ночи? Правильно! Устраивают бои без правил на подушках! Потом играют в, кто кого защекочет, пока бока не начнёт сводить судорогой, потом полежат, посмотрят в телефоне последние новости о впуске следующего тома манги, лениво, засыпая на полу слове, обсудят какие-то старые конкурсы издательства, в котором выпускается «Кан», а потом, как довольные напроказничавшие детишки, уснут на одной кровати, один, обнимая подушку, другой, заботливо удерживая непоседу от падения во сне на жесткий пол, в попытке станцевать нижний брейк, будет посапывать в кучерявый затылок, зарываясь носом в длинные душистые пряди.
Реклама: