Rescue me

Would you rescue me? Would you get my back? Would you take my call when I start to crack? Would you rescue me, huh? Would you rescue me?

      Его дом видно издалека.       Зелёный забор покрашен совсем недавно — по цвету едва ли не сочнее газона. Обструган вручную, любовно пригнан дощечка к дощечке и совершенно ни от чего не охраняет — напрягись, и перепрыгнешь. Красивый забор. И калитка красивая, с новенькой щеколдой. За те пять минут, что Фриск, без конца поправляющая оттягивающую плечо лямку сумки, торчит под этой калиткой, можно успеть всё оценить. Особенно — какой ты трусливый лузер, занесший над ямой ногу и в последний момент передумавший в неё шагать.       Фриск глотает воздух, почему-то сгустившийся в горле в колючий ком. Сердце скачет в груди, кажется, муравьи со всех окрестных кочек весело маршируют по её спине. Мало того, что выкинула не пойми что, так ещё и заявилась раньше времени тупо посидеть под дверью названого отца. Мол, здравствуй, Азгор, а слова про семью ещё актуальны? Просто с Тори, с домом Тори, с ними всеми вышла такая штука, такая глупая штука, прости, сорвалась, не выдержала, про-       Вдруг идиллическое спокойствие под радостный треск птиц и внутреннее самоедство разбивает громкий хлопок. Словно кому-то огромному и торопящемуся под лапу попалось мирно стоящее ведро и поплатилось за это. И точно — за забором проносится запыхавшийся Азгор, на ходу стягивая безразмерные садовые перчатки и пытаясь отряхнуть с колен налипшую землю. Фриск вцепляется в ремень на плече, как в оплот последней надежды, и чувствует, что ком внутри медленно, как душа, стиснутая гравитацией, ползёт куда-то в желудок. Чем она вообще думала, может кто-нибудь сказать?..       Асгор, лихорадочно мотнув рогатой головой и бросив бороться с грязью, внезапно замечает чужое присутствие. Замечает — и несмело, застенчиво улыбается, одним громадным шагом одолев и лужайку, и калитку, раскидывая лапы в приглашающем жесте.       Фриск стукается лбом о зелёную футболку и крепко зажмуривается. От отца пахнет мятой и вскопанной землёй, а ещё — волнами исходит тихая радость и покой.       На её макушку осторожно ложится мягкая лапа.       — Здравствуй, дитя.       ***       Пузырьки на поверхности шоколада живут своей жизнью — лопаются, собираются в большие круги, катаются туда-сюда. Фриск гоняет их ложкой, уткнув в кружку нос, и физически ощущает повисшую в гостиной неловкость.       В доме Азгора просторно, чисто и…пустовато. Аккуратно подобранная деревянная мебель, пара ковров, магические огоньки в небольших лампах — после королевского замка кажется, что хозяин сюда только заехал и половину вещей ещё забыл на старой квартире. Это не обволакивающий уют комнат, которых касалась Тори, с вязаными салфеточками, парными вазами, вручную набитыми подушками и накрахмаленным до скрипа бельём. У Фриск от такого осязаемого выражения одиночества и нахлынувшего острого сочувствия вдруг щиплет в носу, Решимость заставляет стиснуть ложку в кулаке, как копьё. Может, не так уж и зря она сюда сбежала.       — Прости, что не успел толком подготовиться к твоему приезду, дитя, — обеспокоенно гудит Азгор, протиснувшись из кухни с чайником, который мгновенно заполняет всю кухню тонким ароматом золотых цветов, — Тори позвонила так неожиданно и говорила так обеспокоенно, я толком ничего и не понял…       Фриск делает большущий глоток, едва не подавившись и внутренне подобравший в один большой обречённо молчащий ком. Она ждёт этой минуты с того самого момента, как закрылись двери домика Ториэль. Ждёт — и не знает, как ответить Азгору. Как и что. Честный ответ с каждой новой секундой кажется ей глупостью, достойной занять место в допотопном сборнике анекдотов. Кажется, затравленная искра в её глазах полыхает, как огни светофора, потому что Азгор вдруг осекается, смущённо хлюпает чаем и продолжает, подбирая слова почти осторожно, будто подсказывает ей верный ответ в викторине: — Вы…поссорились? Не поладили с Тори?       На такой вопрос опешившая даже Фриск, внутренне выдохнув, отвечает абсолютно честно и даже излишне пылко:  — Нет. Нет, Азгор, она тут ни при чём, мама тут ни при чём, мы не ссорились!       — О. — огромный монстр бережно ставит чашку на стол и собирает золотые брови в сосредоточенно-озадаченный домик. Фриск едва не фыркает в кружку, рискуя окатить шоколадом всё вокруг: ей почти видно, как мысли Азгора извиняющимся голоском Альфис перекликаются в духе «п-переходный возраст», «п-порой у молоденьких девушек случаются…м-м…п-перепады настроения», «п-педагоги в таких случаях советуют терпение и такт». Подкинула бедному монстру проблем, малохольная. Мало из тебя Андайн дури выбила, вон сколько ещё осталось…       Однако сосредоточенная морщина на лбу Азгора почти мгновенно стирается, как будто признание Фриск, что дело не в Ториэль, совершенно примиряет его с действительностью. Он чинно отпивает чай и вновь смотрит прямо ей в глаза — уже прямо и искренне, добродушно улыбаясь. — Что ж, нам всем иногда не мешает сменить обстановку, не так ли? Оставайся здесь столько, сколько пожелаешь, дитя, сама знаешь, как я рад твоему приезду. Я пойду, приготовлю тебе комнату, — с этими словами он легко поднимается, отчего стол вздрагивает и шатается.       От горячей, жгущей нутро благодарности сводит скулы, и Фриск не столько слышит, сколько угадывает последние слова Азгора, когда он, помедлив, разворачивается в дверях:       — А, да. Если ты вдруг…ну, не знаю…захочешь поговорить — ложусь я поздно.       ***       Ложится он действительно поздно — когда Фриск, лёжа без сна уже полчаса, ворочается на излишне просторной кровати, она видит на стене напротив двери слабые отблески от огней снизу. Азгор то ли читает, то ли возится с одним из многочисленных золотых цветков — единственным украшением дома обильно заставлены подоконники и тумбы. Фриск с удивлением находит на столике журнал по садоводству, листает и видит круги, подчёркивания, восклицательные знаки — цветы поверхности, судя по всему, пришлись её отцу по вкусу. Что ж, тут дело за малым — адрес магазина, из которого каталог, ей знаком, исполнить маленькую мечту большого монстра будет совсем просто и очень приятно. Хотя бы такую проблему решить она может.       Вот разбираться со своими — намного сложнее. Откуда-то незаметно, спугнутые спокойной мощью Азгора, подбираются горечь и стыд, будто прыгнув с размаху на одеяло и усевшись на груди. Фриск долгим выдохом сдувает налезшую в глаза чёлку, близоруко щурится, нашарив на тумбе телефон, и набивает Ториэль сообщение: «Спокойной ночи, мам. Прости за вчерашнее. Люблю».       Ответ приходит почти сразу, мгновенно — конечно, не спала. Мама пишет много и долго, уговаривает не извиняться, напоминает про ирисковый пирог в сумке, шутит, что выиграла всё-таки Альфис… Фриск улыбается краем рта, дочитывая, и собирается уже вернуть телефон на место, как после паузы в чат осторожно добавляется ещё одно сообщение:       «Передавай Азгору от меня привет».       В конце долгого и суматошного дня Фриск почему-то кажется, что, крупно проиграв вчера, сегодня она вытянула хороший расклад.       ***       Монстрам нравились настольные игры. Фриск искренне собой гордилась, когда, бродя с Папирусом и Альфис в огромном книжном магазине, пока Альфис, жутко покраснев, застыла возле баннеров с приглашающе улыбающимися манерными красавцами, она подвела скелета к идеально подвернувшейся стойке с настольными играми. Сама идея напрягать мозги коллективно, да ещё и с возможностью обставить весь этот коллектив, пришлась Папирусу весьма по вкусу — головоломки ради головоломок он, конечно, любил, но кто бы устоял перед возможностью доказать умственное превосходство над другими? И пусть накопленные Фриск за каникулы сбережения слегка схуднули, к обеду они вернулись с полными пакетами добычи и, удостоверившись, что Ториэль помогать уже поздно, слегка пристыженные, уселись разбирать трофеи. Первыми Папирус вытянул из пакета правила манчкина и с удвоенным энтузиазмом проглотил их — это решило всё. Поначалу пылкий скелет восхитился идеей храбрых воинов, смелых битв, завоеваний и сокровищ, а потом шумно расстраивался, когда понял, что эти самые сокровища придётся отбирать у монстров. У Фриск что-то сдавило грудь, и она клятвенно пообещала себе, что найдёт другие карты, а пока пришлось заверить Папируса, что когда они в следующий раз соберутся, честных битв, сокровищ и триумфа будет хоть отбавляй. Вроде успокоившийся скелет бодро отбыл к себе, надеясь успеть на очередной выпуск кулинарного шоу с Меттатоном, а Фриск… Фриск ломала голову, с кем теперь храбрые воины, маги и барды будут воевать. В итоге ответ пришёл сам, да ещё и правдивый — охотнее всего, чаще всего люди воевали друг с другом…       В общем, монстрам настольные игры нравились. Настолько нравились, что Папирус — после курсов, Андайн — в свободные от работы смены, Альфис, когда позволяла себе передышку, — все нависали над круглым столиком в уютной гостиной Ториэль, хмурясь, подсчитывая очки и яростно споря. Фриск это искренне веселило, ведь в манере игры можно было безошибочно читать каждого — Ториэль, жалобно глядя в карты, никогда не выигрывала, никогда не подбрасывала проблем, не заключала против других союзы, даже подзуживаемая Андайн; Папирус презирал ловушки, в каждом бою дрался до конца, вдохновенно забалтывая карты, и всякий раз непритворно очень расстраивался, когда Фриск, еле сдерживая смех и про себя извиняясь, выкладывала ему очередного противника; Альфис, стиснув карты в отчаянно потеющей лапке, действовала вдумчиво и осторожно, больше всех размышляя над ходами и виновато улыбаясь при наборе каждого уровня; Андайн была азартнее всех, вообще будто не играла, а жила в бумажной битве, пару раз, когда не хватало очков, так вдарив кулаком по столу, что приходилось всё собирать и начинать игру заново. Фриск с ними на самом деле было по-настоящему весело…но всё чаще к ним добавлялся ещё один.       (она так старалась, чтобы его не было, не бывало в этом доме, почему не получалось, почему, почему)       Санс, якобы случайно забредший забрать Папируса, когда младший припозднился, правила, хитро сощурившись, понял с первого раза, нехотя набрал пробную кисть карт и выиграл. Тогда-то Андайн чуть не проломила стол в третий раз. Тот лениво пожал плечами, списал на везение новичков, напомнил Папирусу, что «Меттатон может и экран изнутри выдавить без своего самого преданного поклонника, бро, с лёгкостью», и ушёл.       И потом Фриск, всеми правдами и неправдами тасовавшая полюбившиеся сборища между школой и подработкой в те дни, когда Санс был занят, должен был быть занят, всё чаще слышала среди гула голосов переливчатую трель звонка. Душа шмякалась на пол, прихлопнутая сверху большой когтистой лапой гравитации, и все силы отчаянно уходили на то, чтобы карты постыдно не тряслись в ладони. И он приходил, набирал полные руки ловушек — как будто мёдом они были намазаны, что ли! («скорее горчицей, Тори» — выдал как-то в ответ на шпильку, подмигнув) — и чаще всего заметно для всех, кроме самого Папируса, помогал тому выигрывать, полной ложкой нагребая подстав всем остальным.       Фриск почти не участвовала в жарких спорах и ликованиях, под любыми предлогами выскальзывая из гостиной, впившись горячим лбом в холодное стекло и про себя уговаривая, умоляя друзей скорее разойтись.       К тому, что ночь после таких игр будет полна кошмаров, тоже пришлось привыкнуть.       Так было и вчера. С одной лишь только разницей — Ториэль радостно подскочила и унеслась на кухню, порываясь угостить опоздавшего Санса фирменным пирогом, и тот уселся рядом с Фриск. Совсем рядом. Слишком. Уставившись оцепенелым взглядом в свою колоду, она видела краешек белого кроссовка, сменившего привычные шлёпки, расслабленно лежащую на колене кисть и уголки словно нарочно не скрываемых карт. Там был читерский кубик и самый мощный монстр. Бывший дракон. Мгновенная смерть.       Нестерпимо болело под левой ключицей. Знакомо. Как знакомо.       — подглядывать же нечестно, малая, — тихо, чуть насмешливо прошелестело у неё над ухом, слегка обдув волосы. Прибежала Ториэль, с шумом и подколами заставившая их потесниться. Фриск вжалась в боковину дивана, жалея, что не получится туда провалиться.       Душа горела, почти ощутимо кровоточила, как будто по ней с десяток Бургерпэнтсов точили когти. Фриск сглотнула, тщетно пытаясь незаметно вдохнуть, когда услышала обеспокоенный голосок Альфис: — Фриск? С тобой в-всё хорошо? Ты такая бледная…       Вот только кучи внимательных взглядов ей сейчас не хватало. Как лучи лазеров, как целеуказатели в компьютерных играх. На прицеле, что называется. Фриск улыбнулась, отчаянно надеясь, что это не выглядело вымученной гримасой, и даже решилась свести всё к шутке: — Всё хорошо, Альфис. Жарковато только, такой…накал страстей!       Андайн громко, недоверчиво фыркнула, подавив смех. Шутка кривая, но хоть кому-то зашло. Пора было отступать, и отступать быстро, поэтому Фриск решила выбираться из своего угла. Выбралась — резко, неуклюже, проехавшись коленом по костям Санса.       Даже воображаемые Бургерпэнтсы замерли, пока она, зажмурившись, выдавила тихое «извини» и наконец вылетела на крыльцо, чувствуя жгущие спину озадаченные взгляды. Так больше не может продолжаться. Так больше не может продолжаться. Что-то надо делать. Собрать в кучу остатки своей хвалёной Решимости, которой на поверхности даже чайник не вскипятишь, и что-то сделать…       Ториэль трижды выходила к ней, обеспокоенно всплескивая лапами, поминутно встревоженно косясь на лицо Фриск, но мало-помалу уверилась, что той действительно лучше — вечерняя свежесть сделала своё дело, а может, пришедшее на ум наконец решение. Фриск даже удалось её уговорить не прерывать веселье и вернуться к гостям, сославшись на то, что она просто долго ходила без шляпы по летнему зною, вот и приложило по дурной голове. Видимо, прозвучало достаточно убедительно, поскольку Ториэль, помолчав, поцеловала её в лоб и согласилась, что в таком случае лучше действительно прилечь.       Когда Фриск поднималась наверх, прикидывая, куда забросила старую походную сумку, в негромком гуле голосов слух безошибочно уловил ровный баритон Санса, а потом — искренний смех Ториэль. Они смеялись вместе. Самый большой воображаемый кот, кажется, вертел её продырявленную душу на когте и ухмылялся.       Ночью вокруг вздымались витражи Последнего коридора в синих и золотых всполохах. Ночью она раз за разом умирала, в агонии вцепившись в холодные гладкие кости. Под левой ключицей раздирающе ныло несмываемое клеймо, кровавая дыра. Убийца. Презренная убийца. На что ты рассчитывала?!       Утерев в полутьме безостановочно бегущие по щекам слёзы, Фриск на мгновение задержала руку над лицом. На секунду показалось, что ладонь испачкана в чёрном, вязком, потустороннем мазуте. Только одно существо могло испытывать что-то подобное. Только один монстр мог её понять. Только до одного той Фриск не дали добраться, одному она может прямо смотреть в глаза.       Когда, спустившись утром одетая и с вещами, Фриск сообщила накрывающей стол Ториэль о своём желании длительно навестить Азгора, у бедной королевы из лап выпала тряпка. Конечно, она понесла какую-то дикую чушь про то, что названый отец там совсем один, что в их доме всегда весело и шумно, и ей хочется хоть немного помочь, чтобы дом Азгора стал таким же — чем дальше, тем неправдоподобнее это звучало, хотя Фриск смело назвала бы это половиной истины. Ториэль долго, пронизывающе глядела на неё с какой-то печальной гордостью, так, что желудок чуть ли не испуганно заурчал, а потом со вздохом обняла, сказала: «Ты так добра, дитя моё» и отправилась на кухню, вернувшись с половиной ирисково-коричного пирога.       Ториэль всегда считала людей лучше, чем они могли когда-либо стать — это было неисправимо.       ***       Фриск думает об Азгоре, который перед её мысленным взором печально смотрит в кружку рядом с нетронутым пирогом, и невольно крутит в голове слова Андайн: точно, два лузера с большими сердцами. Поправочка, в их случае — большими разбитыми сердцами.       Двум лузерам, как бы то ни было, сподручнее, чем одному. Особенно если у одного есть Решимость и план, как помочь второму.