Пепел былого не остыл

      Прошло уже девять долгих лет, тянувшихся для меня словно девять столетий. Девять лет беспросветного пьянства, нескончаемых дуэлей — и все из-за нее, по вине Анны — этой бесстыдной шлюхи с нежными чертами лица Мадонны! Из-за нее я таким стал. Но я ведь сам виноват. Мог хотя бы разобраться, а потому уже судить. Нет! Она заклеймена, значит, воровка! Никаких оправданий быть не может. Вот же идиот! Пригрел змею на груди, дал этой ведьме своё имя и титул, богатство и положение в обществе… Если и есть во Франции самый невозможный слепец и идиот, так это я, граф Оливье де Ла Фер — ныне мушкетёр Его Величества, носящий имя Атос, потому что не достоин носить того имени, которое запятнал женитьбой на клеймённой лицемерной потаскухе. Истинное лицо Анны открылось не сразу, лишь в день той проклятой охоты, 13 июля. Ненавижу этот день и месяц… Ненавижу эту вероломную гадину, так подло обманувшую меня и смешавшую с грязью моё имя, мою любовь к ней и мою честь! Хуже всего было то, что эта негодная девка часто являлась мне в сновидениях, из-за чего я не мог нормально спать, просыпаясь в холодном поту от своих же криков. Постоянно преследовали одни и те же образы, картины, события. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором представала Анна в оборванном платье и верёвкой, оставившей на её шее кровоточащий след. Анна, выкрикивающая хриплым голосом слово «Убийца», скаля зубы в жутком подобии усмешки, шевеля своими посиневшими от удушья губами. Налитые кровью потускневшие голубые глаза смотрят с презрением и лютой ненавистью, словно желая испепелить взглядом. Покрытые струпьями тощие руки тянутся к моей шее, мгновением позже крепко сжимая её, словно в тисках или петле, как будто гарротой… — Время мести, время мести пришло! — кричит жуткое инфернальное воплощение Анны, костлявые руки которой всё сильнее сжимают мне горло, перекрывая воздух. Безумная, исступленная ненависть читается в её остекленевших глазах, пронизанных кровавыми прожилками. Ужасающая ярость… — Ты поплатишься, ты за всё мне ответишь! И потом я в ужасе просыпаюсь, но испытывая небывалое облегчение от того, что это был всего лишь кошмарный сон, порождённый воспалённым воображением… Ночной кошмар не прекращался даже с наступлением утра, которое, казалось, должно было прогнать демонов ночи светом первых солнечных лучей. Шагу из дома было нельзя сделать, чтобы в какой-нибудь прелестной белокурой и юной девушке, на вид шестнадцати лет, не привиделись мне черты ненавистной жены, обесчестившей меня… Анна, даже будучи низвергнутой обратно в Ад, откуда, вероятно, и явилась мне на вечный позор, всё равно ни на мгновение меня не покидала. Куда бы не направил я свои стопы, всюду ощущал её незримое присутствие возле себя. Этот демон, заключённый в обличии женщины, никогда не оставлял меня в покое. Преследовал как призрак, как собственная тень. И никак мне от ощущения того, что она неотлучно находится рядом со мной, не избавиться. Даже на пламя свечей и каминов смотреть спокойно не могу, потому что стоит мне начать разглядывать пляшущие огненные языки, так сразу для меня становятся различимы очертания той, которая разрушила всю мою жизнь. В молитве и то не мог найти я хотя бы временного утешения. Ненавижу церкви, ненавижу эти фрески, с которых на меня взирает и улыбается эта гадина, повешенная мной! В церкви, святом месте, она и то меня не может в покое оставить! Подумать только, именно в церкви мы и познакомились впервые… Гори эта двуличная тварь в Аду, как раз для неё и всех ей подобных девятый круг существует, ненавижу её! Так её ненавижу, как только можно ненавидеть! Эта женщина исковеркала, опорочила, разрушила всю мою жизнь, пошедшую прахом из-за неё… Иногда меня посещала мысль, что я поступил со своей женой несправедливо, что надо было привести её в чувство и хотя бы допросить, как обвиняемую. Да, иногда меня посещала мысль, что даже каждый бродяга и последний опустившийся негодяй имеет право на справедливый суд. Но Анне, своей законной жене, я, даже не задумываясь, в этом праве отказал, посчитав недостойной и этой малости. Вынес ей приговор, не дав замолвить даже слова в свою защиту. Но что б могло быть, поступи я по-другому? Если бы не вешал её, поддавшись гневу и ненависти? Не нужно быть гением, чтобы догадаться о возможном итоге. Эта ведьма бы вновь околдовала меня своим кротким и нежным голосом; горячей мольбой, читающейся в её ясных голубых глазах, подёрнутых слезой, в которые хочется глядеть вечно. Эта обольстительная сирена вновь поймала бы меня в свои сети, а я бы ей вновь поверил, как верил ей всегда, до того самого дня… Когда узрел истинную сущность Анны де Бейль, ставшей графиней де Ла Фер… Сам не понимая почему, я искал в лицах каждой встречной молодой девушки в толпе её черты. Вот у одной такие же шикарные светлые кудри, красиво ниспадающие по плечам. У торговки сладостями с Моста Менял такая же обаятельная и светлая улыбка, у зеленщицы такие же изящные руки и точёный носик. У одного из моих сослуживцев возлюбленная немного похожа на Анну, когда хмурится… Образ моей супруги, бросившей зловещую и тяжёлую тень на всю мою дальнейшую жизнь, никогда не оставлял меня в покое. Даже вернувшаяся в Ад, где ей самое место, Анна всегда была со мной, и никогда её мрачная тень меня не покидала. Того, что в лицах других женщин и на изображениях святых на фресках в церквях мне мерещилась она, было мало. Анна была со мной, когда я топил свою боль в бутылках бургундского вина или когда стоял на посту. Иногда мне казалось, что я до сих пор держу в своей руке её руку. Такую тёплую и нежную, белую, с тоненькими пальчиками и голубыми венами, чуть видневшимися под прозрачной кожей. Даже в воздухе чудился лёгкий аромат её любимых духов с лилиями, жасмином и гвоздиками. Помнится, Портос и Арамис как-то пытались устроить мою жизнь вопреки тому, что я не хочу связывать себя узами с какой-нибудь другой женщиной, будь она хоть тысячу раз наделена всеми мыслимыми и немыслимыми добродетелями. Какие, к чёрту, добродетели могут быть у этих лицемерок и лгуний, готовых поступиться всем ради достижения своих целей? Не понимаю, как этих притворщиц можно любить? Стараниям моих друзей Портоса и Арамиса можно было только позавидовать. С такой настойчивостью они пытались внушить мне мысли, что я обязательно должен связать себя узами с какой-нибудь дамой. Не могу ручаться, что она бы не оказалась подобна Анне. Премного благодарен, мне моей «любимой, прекрасной и нежной супруги» за глаза хватило… Даже смотреть на других женщин не могу из-за этой ехидны, только отвращение и питаю к ним, они кажутся мне омерзительны, хоть я и давно научился скрывать свои искренние чувства под маской холодной вежливости и учтивости. Но худа без добра нет. Мои друзья, поняв, что их затея всё равно плодов не принесёт, прекратили свои навязчивые попытки устраивать мою жизнь, не посчитавшись с моим мнением. Одинокими ночами в моей квартире на улице Феру Анна и то была со мной. Казалось, что она вот-вот откроет входную дверь, вытрет о половик ноги и разуется, закрыв дверь за собой. Повесит на крючок свой плащ, тряхнёт своими роскошными светлыми кудрями и станет любоваться на себя в зеркале, висящем на стене в прихожей. Анна всегда радовалась своей юности, утончённой и нежной красоте, тронутой флёром одухотворённости. Когда-то мне доставляло особое эстетическое удовольствие её созерцать, гладить и пропускать сквозь пальцы её светло-золотистые волосы, смотреть в её небесно-голубые глаза с пляшущими в них золотыми искорками. Касаться своими губами её чуть припухлых губ, обнажающих красивые белые зубки, когда она улыбалась, причём не только улыбка трогала её губы — глаза Анны сияли особенным светом. До сих пор в ушах звенел, подобно чистому горному ручью, её смех. Я всё ещё помнил соблазнительные изгибы и тепло её юного тела, словно выточенного из мрамора рукой гениального скульптора… Я до сих пор не забыл, как чутко и трепетно реагировала Анна на мои ласки, как её нежные губы трогала робкая, но тёплая улыбка, как пылали румянцем её щёки и как Анна немного стыдливо опускала глаза, тихонько прося меня потушить все свечи в комнате. Даже ночную рубашку она никогда не снимала, не позволяла касаться губами её левого плеча. Теперь я понимаю, почему… Светлая грусть по Анне затмевалась ненавистью, презрением к ней и горьким тягостным разочарованием. Я любил её, даже обожал, верил ей, всё делал для её счастья. Я считал Анну светлой, искренней, чистой, неспособной на предательство и вероломство, для меня она была большим… большим, чем просто женой — Анна была всем… Она стала единственным светлым лучом в той тьме, что сгустилась надо мной после смерти родителей, вернула меня к жизни, помогая вновь ощутить её вкус и всю полноту, её красоту. Подарила веру в лучшее, веру в счастье. Анна сама была красотой и счастьем… Не сразу я понял, что всё было ложью, притворством, эфемерной химерой. И снова одиночество, снова тьма и пустота, выжигающая мне сердце и душу по сей день. Её образ всегда был перед глазами. Даже сражаясь на дуэлях с гвардейцами кардинала, в которые выливалась каждая стычка, я мысленно молил о своей смерти Всевышнего. Я смотрел в лицо самой Смерти с холодным равнодушием. Смерть перестала быть для меня чем-то страшным, чего стоит всегда бояться. Скорее, необходимая часть жизни, глупо стремиться её всеми силами отсрочить. Она всё равно приходит за тобой рано или поздно. Каждый представляет себе Смерть, зловещего жнеца с косой и в чёрном балахоне, по-разному. Большинство полагает, что Смерть обязательно отвратительна и уродлива, что тело и лицо у неё изъедено язвами, а изо рта исходит зловоние. Мне же Смерть представляется прекрасной юной девой с белокурыми волосами, красиво ниспадающими по белым плечам. Нежные губы растягиваются в приветливой улыбке. Голубые глаза сияют тёплым и ласковым светом, от неё исходит лёгкий аромат духов. Она протягивает тебе свою изящную и худенькую ручку с тоненькими пальчиками, приглашая следовать за ней. У моей Смерти дивный и одновременно глубоко ненавистный лик Анны де Бейль… Предаваясь таким далеко невесёлым размышлениям о своём прошлом, я собирался на службу. Мой взгляд упал на портрет, висящий на стене, и на шпагу рядом с ним. И это всё, что осталось от моего поместья, от жизни графа де Ла Фер. И всё это из-за проклятой шлюхи! Я со злостью пнул стену и ударил по ней кулаком. А моя покойная матушка предупреждала меня! Говорила, что не стоит жениться на ней! Но разве я её послушал? Нет, я следовал «зову своего сердца». Так я, кажется, ей говорил перед самой свадьбой. Никогда больше не буду слушать этот ненужный орган, бесполезный и глупый. Тяжело вздохнув и снова взглянув на портрет и шпагу, я поплёлся к выходу. Как же не хотелось никуда идти. Хотелось повернуть обратно, приказать Гримо принести пару бутылок бургундского или анжуйского и попробовать забыться. Уйти от реальности и потерять счет времени. Но я ведь мушкетер Его Величества, поклявшийся предано нести свою службу. До Лувра я добрался на удивление быстро. Сегодня мне предстояло нести вахту с одним юнцом. А жаль. Если бы тут был Портос, было бы веселее. На крайний случай Арамис. Его суждения о боге меня немного забавляют. Час. Два. Три. Время тянулось медленно, а на душе легче не стало. Вдруг я услышал до боли знакомый голос, который приближался ко мне. Подняв взгляд я увидел прелестную молодую женщину. Я схватил ее за запястье. — Анна?.. — чуть слышно прошептал я, но она видимо услышала и сию же минуту побледнела. — Граф…