Оттенки холода

— Ты заметил пол? Сандеру показалось, что он уже сто тысяч лет слушает ее истории, что она пересказала ему даже то, что он и так знал. В какой-то момент он просто отключился, как это с ним часто бывало, уплыл в мир своих грез, и начал думать о своей жизни, о том, как теперь будет проходить…как теперь будет проходить всё. Его учеба, Лондон, отношения с людьми вокруг. Ему стало лучше, да. Лучше, как только самолет приземлился в аэропорту. Нет, лучше, как только самолет оторвался от земли, лучше, когда капитан привычно озвучил откуда и куда они сейчас совершат полет. Ему даже кофе в самолете показался вкуснее, просто от того, что этот самолет нес его домой. Почему? Почему целый год ему было так замечательно и хорошо в Университете, почему целый год он был без ума от своих новых друзей, от Лондона вообще, а потом… Как это могло случиться? Он точно знал, что не перегорел. Точно знал, что не разочаровался ни в ком, точно знал, что ему нравится то, чем он занимался, ему нравилось даже то, что он сам делал. То, что рождалось на холсте, скетчбуке, планшете — ему все это нравилось. Он не испытывал никаких творческих мук. И весь этот год, без преувеличения, горел тем, что делал. Он не устал, нет. Тогда…что тогда? Он блуждал в своих предположениях, и все никак не мог выбраться, найти ответ. Робби поднял на него голову, потому что он слишком долго не отвечал на мамин вопрос. И вот еще это. Робби. Сандер уставился в свою тарелку, он почти не притронулся к еде, только и делал, что бездумно формировал из овощей и мяса отдельные кучки. Что если это ужасное чувство вернется к нему? И как же тогда мама? Она столько сил потратила на то, чтобы у него была вся эта жизнь, и Сандер не хотел ее подводить. — Пол? Конечно, я заметил пол, — он бросил на маму нежный взгляд, и потом она пустилась в разъяснения по поводу того, как это делала, что долго выбирала между «пробкой» и паркетной доской, что работники, которых она наняла, оказались какими-то совсем уж никудышными, что с одним из них она жутко разругалась. Сандер честно старался внимательно ее слушать, но постоянно отвлекался. Сначала пытаясь вернуться к мыслям об учебе, которые не давали ему покоя, затем вдруг понял, что летние уличные звуки кажутся какими-то особенно громкими сейчас.Что сегодня медведки, которые наводили на него ужас в детстве, прямо раскричались до ужаса, что слишком громко вопит какая-то птица, и еще, конечно, сверчки. А потом он заметил, что Робби за ним внимательно наблюдает. И что Робби отлично понимает — мысли Сандера заняты совсем не полом. И что Робби усмехнулся, когда Сандер сказал, что пол, конечно же, заметил. — Сейчас все хотят тебя надуть, — устало заключила мама свой рассказ. — Почему ты не ешь? Робби, а ты? Робби начал лихорадочно стучать вилкой по тарелке, пытаясь быстро съесть все. И теперь уже Сандер усмехнулся. — Боже, какую чушь я тут рассказываю, и все только о себе и своих глупых делах. Расскажи, и ты. Ты ведь сказал мне по телефону, что не приедешь. Что изменилось? Надеюсь, тебя не втянули в какие-нибудь проблемы? — в ее голосе слышалось беспокойство. Если бы она только узнала, что он чуть не вылетел из Университета, что целый месяц провалялся в постели вместо того, чтобы учиться и идти к мечте. Нет, не нужно было ей об этом знать. В конце концов, это же закончилось. И Сандер сделает все, чтобы «оно» больше не вернулось. Не о чем беспокоиться. — Все в порядке, мам. Просто планы изменились. Мне захотелось вас повидать, — он поддел вилкой фасоль, но так и не съел ее. А потом еще подумал, что сказал «вас». Что это получилось как-то само собой, не от того, что Робби тут сидел тоже. Но Робби смотрел на него во все глаза, как будто вместо обычного объяснения получил от Сандера какую-то чудовищную историю своего побега из Лондона. — Ну и отлично. Я безумно по тебе скучала. И Робби тоже. Представляешь, как-то… — но Робби внезапно прервал ее, выпалив. — Не скучал я, — вилка со звоном грохнулась в тарелку. А сам он покраснел. — Правда? — вдруг оживился Сандер. — Совсем не скучал? — Совсем, — бросил Робби, глядя ему прямо в глаза. — И мне пора, кстати. Спасибо за еду, было очень вкусно. Меня дома уже давно ждут, — он сказал все это так быстро, как будто боялся, что его прервут. Мама смотрела на него удивленно, не понимая, что происходит. Сандера его реакция посмешила, и он со смехом наблюдал за тем, как Робби краснеет все сильнее и сильнее, за тем, как он злится, и как от этой странной бессильной злобы, у него даже руки трясутся. А потом он вдруг понял, как глупо себя ведет. Что вот так оставить его, каким бы он ребенком еще не был, а потом еще веселиться с его реакции, это просто ужасно. Робби встал из-за стола, и мама даже не пыталась его остановить, потому что его поведение стало для нее полной неожиданностью. Сандер тоже не пытался. Ему было неловко от своего поведения, и неловко было теперь что-то Робби говорить. А еще…его что, уязвили эти слова про «совсем не скучал»? Какая глупость. Ничего подобного. Не скучал, так не скучал, что поделать. Он произнес это про себя и снова почувствовал неловкость. Потому что это звучало как обиженно брошенное «ну и не надо». Но когда Робби вышел, когда они с мамой услышали, как хлопнула входная дверь, мама вдруг кивнула Сандеру. Ничего не сказала, но ей и не нужно было говорить. Сандер и сам все понял. Жара, прибитая к асфальту, все еще колыхалась в ночном воздухе, когда Сандер вышел из дома. Он заметил, как Робби перелезает через изгородь. Что-то не менялось. Окликнул его. Робби обернулся и замер. Честно, он даже подумать не мог, что Сандер за ним пойдет. И его так колотило, что, если бы даже Сандер что-то у него сейчас спросил, Робби ни за что на свете не смог бы ему ответить. Не надо было так глупо себя вести, он в очередной раз своим дурацким поведением показал, что — да, и вправду, он просто сопляк. А ведь вначале так хорошо держался. Как же он гордился собой, и думал, что сможет протянуть. А все его мама. Ну зачем, зачем только она это сказала? Зачем только начала вспоминать ту глупую историю? Ему было жаль, что ночью по дорогам их улицы проносятся только редкие бегуны, что нет никаких машин, что нельзя под эту машину броситься, что уже ничем не стереть этот ужасный позор, который Робби там, за столом, на себя навлек. Ему хотелось, чтобы в кустах этой изгороди сидел, притаившись какой-нибудь убийца, чтобы он выскочил и всадил Робби нож прямо в сердце, чтобы смерть была быстрой. И еще Робби от всей души надеялся, что ни Ада, ни Рая нет, потому что совершенно точно, даже в обоих этих мирах, он бы все равно чувствовал этот стыд. Нужно было промолчать. Да определенно. Молчание всегда отлично работает, когда злишься. Боже, ну зачем он вышел? Зачем зовет его теперь? Что он хочет сказать? Снова «извини, я был не прав бла-бла-бла»? Но Робби и вправду не нужны были никакие извинения. Он все и вправду понимал. Он не дурак какой-нибудь. Сандер убежал слишком далеко вперед, Робби его не догнать. Это закономерно. Ему даже было неловко от его извинений. Как будто он их не стоит. Ему было неловко, когда вспоминал свои сообщения, которые оставались без ответа. «Представляешь, я единственный во всем классе не запорол тест по математике». Как можно было писать такое взрослому? И как можно так отчаянно и так безнадежно влюбиться в этого взрослого? Вот прямо сегодня. Когда он стоял на той лестнице, когда Робби почувствовал, что пол под ногами словно становится мягче, когда ему показалось, что он разом лишился и зрения, и слуха и ума, когда сердце бесилось в его груди, как эти дурацкие глупые мотыльки у ночного фонаря. Он только увидел его и сразу в голове пронеслось это слово «влюбился». И это тоже так по-детски. Невозможно так запросто в кого-то влюбиться. На это нужно время. Много времени. Узнать там человека и все такое, понять не мудак ли он. Хотя, вон, в мудаков тоже влюблялись. У Робби перед глазами был живой пример. Ива. Влюбилась в какого-то козла, который избивал ее, но с которым она все равно уехала, и никто не мог ее переубедить, что никакая это не любовь. Робби однажды слышал, как они с мамой говорили. Мама тоже тогда сказала, что это не любовь, а Ива ответила ей, что мама понятия не имеет о том, что вообще это такое — любовь. Время…но ведь у него была целая куча этого времени. Ведь он знал Сандера с пяти лет, и что точно — он знал, что Сандер не мудак. Что Сандер чудесный, добрый, умный, и красивый. А еще точно Робби знал другую вещь — Сандер его никогда не полюбит. Что для Сандера он так и останется надоедливым сопляком, что пропасть между ними величиной с Марианскую впадину, и это не изменится. О чем они могли бы говорить? О прошлом? Но у них было разное прошлое. Вспоминать, как играли вместе? И на сколько бы хватило таких разговоров? На час, два? Что потом? Потом Сандер нашел бы себе развлечение поинтереснее. По нему и год назад сохла половина здешних девчонок, а сейчас…если бы они увидели, каким он стал. Ослепительным. Лучше бы он не приезжал. Лучше бы так и остался в своем Лондоне. А Робби уж как-нибудь пережил бы его отсутствие. Он же уже почти привык к тому, что Сандера в его жизни становилось все меньше и меньше. Как пережить это лето? Как не сгореть к чертям от ревности? А он был уверен, что такие моменты наступят. Как же ему было стыдно от таких мыслей, и как же не хотелось все это чувствовать. Может быть, это радость у него такая? Нет, даже не радость. Просто эффект неожиданности. Радость с эффектом неожиданности. Но вот Сандер подошел к нему сам и встал прямо как в книгах, как будто специально, под лунный свет, чтобы Робби еще раз поглядел на него, чтобы разглядел то, что, может быть, не успел увидеть в доме. Но Робби все уже увидел, и понял, что это будет самое тяжелое лето за всю его жизнь. — Все в порядке? Когда он в последний раз так участливо интересовался его делами, Робби, кажется, было пять лет. И тогда же он услышал самую большую ложь на свете. Но ладно, Робби уже достаточно вырос, чтобы понимать, что люди не всегда привязывают себя к словам. Что обещание легко дать, но еще легче его забрать и нарушить. — Все зашибись, — он надеялся, что это прозвучало уверенно, что отстраненность и безразличие в этой фразе были в идеальном балансе с вежливостью. Потому что он бросил все свои силы на эту простую фразу. — Точно? — Ага, — Робби привалился к кусту позади себя, и чуть не упал на землю. Закончится ли когда-нибудь этот вечер позора? Сандер оглядел его с ног до головы, как будто выискивал на нем какие-то ранения. — Я в порядке. Извини за это…ну, немножко я скучал, конечно. Непривычно было без тебя. Вот оно. Самый лучший вариант. Обозвать все, что было внутри, ту гремучую смесь из боли, радости, неожиданности, отчаяния, любви, грядущей ревности и разбитого сердца, привычкой. Привычкой видеть его почти всю свою жизнь, а потом потерять, тяжело избавляться от этой привычки, почти избавиться, чтобы теперь снова обрести ее. Отвык от тебя, придется привыкать снова. Что ж поделать. И одновременно все вдруг встало на свои места, и все пришло в еще больший хаос. Он все еще не был взрослым в общепринятом смысле этого слова, но достаточно вырос для того, чтобы понять, что это за чувство преследовало его с тех самых пор, когда он увидел Сандера впервые. И все же, может быть, по наивности он подумал, понадеялся, что чувство это пройдет, что оно станет хотя бы меньше. Потому что в последние годы время, которое они проводили вместе, сократилось. С чего бы это изменилось сейчас? — Как поживают твои родители? — спросил Сандер. — И Ива? Это было странно стоять вот так посреди сада ночью, после того как год не виделись и слушать, как он задает эти дежурные вопросы. Хотя, Робби и знал, что ему действительно интересно. По поводу Ивы уж точно. Что бы он сказал, если бы узнал, какую жизнь Ива теперь ведет? Что она даже замуж вышла за того придурка. Наверное, это разбило бы ему сердце. — Отлично. Все прекрасно. Как обычно, ведут самую скучную жизнь на свете. У нас тут все так, — Робби улыбнулся, чувствуя, как постепенно приходит в норму, успокаивается. Руки уже не дрожат и голос тоже. Получилось. У него все получилось, как же здорово. Но когда он вернулся домой, когда упал, наконец, в свою кровать, лицом в подушку, его с утроенной силой потянуло обратно, к нему. Как в детстве, когда он согласен был, чтобы его не замечали, согласен был на то, чтобы просто быть рядом, пока Сандер спит или занимается своими делами. Робби лежал так, чувствуя, что дышать уже тяжело, но если только он поднимется, то его тут же, немедленно понесет к Сандеру, и он наговорит кучу чепухи, как обычно это делал. Поэтому он лежал так очень долго, а потом, когда стало уже невмоготу, перевернулся и часто задышал. Перед глазами замелькали звезды, а воздух в комнате показался свежее, чем в каких-нибудь Гималаях. И все равно, этого было недостаточно. Робби вскочил с постели, распахнул окно, и заметил вдруг, что в комнате Сандера теперь горит свет. Такого не было целый год. Целый год там было только черное пятно по ночам. Робби пригнулся, хоть у него самого в комнате свет еще не горел. Вдруг заметит. Сандер ничего не делал. Просто стоял посреди комнаты, словно что-то обдумывая, и на лице его читалась какая-то вселенская озабоченность. Как будто и в его взрослой крутой жизни было не все так уж круто. Робби понимал, что выглядит глупее некуда, но все равно не мог пошевелиться, оторваться от него. Какой же он… Этот груз «чудесности» Сандера вдруг навалился на Робби со всей силой. Может, есть хоть какой-то шанс? Хоть малюсенький? Если он будет себя нормально вести, не увязываться за ним, не болтать глупостей, быть взрослым, вести себя по-взрослому… Он видел, как Ива отшивала всяких придурков, которые носили ей цветы и готовы были в лепешку ради нее расшибиться, и выбирала всегда каких-то уродов, которые ни во что ее не ставили. Значит, нужно стать таким же, как эти «уроды»? Нет, Сандер не такой как Ива. Да и с чего бы он стал терпеть чье-то ужасное поведение, тем более ужасное поведение малолетки? И как это вообще будет выглядеть — Робби, который, типа, высокомерно ведет себя с Сандером? Нет, бред какой-то. Шансов нет никаких, просто смирись. Сандер открыл окно, огляделся кругом, и Робби пригнулся еще ниже, чувствуя, как бешено заходилось сердце от этих односторонних пряток. Смирись…все внутри него начинало кипеть от этого слова. Смириться? Почему он должен мириться? А потом снова, нет этому никогда не бывать. Сандер закурил, когда они виделись в последний раз, такой привычки за ним не было. Сколько же еще новых привычек у него появилось? Сколько историй, о которых Робби никогда не узнает? Как вообще протекала его жизнь? Влюблялся ли он в кого-нибудь? Делал ли кто-нибудь ему больно? От этой лавины вопросов у Робби голова кружилась. А ведь он еще рассчитывал, что дома его отпустит. На деле, все только хуже стало. И смотреть больно, и оторваться невозможно. Боже, пожалуйста, пусть он уйдет, пусть хотя бы выключит свет. Пусть завтра же уедет обратно, чтобы еще можно было подумать — все это был сон. Но Сандер продолжал расслабленно курить. Никуда он уезжать не собирался.