Лютик в Зазеркалье

                    В Великий Пост только сумасшедший менестрель мог приехать во Флоренцию. Лютик сумасшедшим не был и сейчас был бы рад оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда, в каком-нибудь отдалённом замке, где не так сурово соблюдают церковные каноны. Но вот беда — деньги, которые он успел заработать после Рождества, закончились слишком быстро, пришлось даже продать лошадь, чтобы оплатить проживание в не самом лучшем постоялом дворе.       Настроение было под стать погоде — такое же паршивое. В голову не шло ни одной рифмы, а ведь можно было сочинить несколько новых баллад за время вынужденного безделья. Даже похлёбка, стоявшая перед ним на столе, вызывала отвращение — в бурой жидкости плавали какие-то коренья. Ни кусочка мяса. Лютик тяжко вздохнул и подпер щёку ладонью. Надо было принять приглашение очаровательной вдовы Сфорцца, и плевать, что он с трудом мог обхватить обеими руками пышную талию. Сейчас бы сидел с ней у камина, распевал фривольные куплеты и угощался тёплым вином и бараньим жарким — вдова явно смотрела на пост как на нечто, усмиряющее дух, но не затрагивающее плоть. Новый вздох заставил покрыться рябью уже остывшую похлёбку. Холодной она казалась совершенно не съедобной.       — Так говоришь, у тебя тут менестрель какой-то живёт? — донеслось до слуха. Лютик резко выпрямился и с надеждой посмотрел на посетителя, разговаривающего с хозяином постоялого двора. Внимательный взгляд тут же заметил богатую ткань плаща и дорогую кожу сапог, выглядывающих из-под него. Незнакомец обернулся, заметил Лютика и холодно улыбнулся. Глубоко запавшие чёрные глаза блеснули каким-то мрачным торжеством, а крылья изогнутого орлиного носа затрепетали. Широкими шагами он пересёк зал и, не спрашивая разрешения, сел на лавку напротив Лютика.       — Мне сказали, вы менестрель. Вероятно, неважный, раз живёте в этой дыре.       — Я лучший менестрель Священной Римской империи! — вспыхнул Лютик. Наглый незнакомец сумел сходу затронуть честь и достоинство. — Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф, к вашим услугам, синьор?..       — Медичи. Франческо Медичи. Значит, виконт Леттенхоф. Из Пруссии?       — Герцогство Гессен-Кессель, — сухо ответил Лютик. Обсуждать своё происхождение он не любил — слишком много вопросов вызывал титул бродячего менестреля. Но незнакомец вёл себя вызывающе, и Лютик просто не смог смолчать. Впрочем, узнав его имя, он понял — Франческо имел все права не только вести себя подобным образом, но и вообще приказать сгноить его в тюрьме просто за то, что он недобро посмотрел в его сторону. Медичи владели Флоренцией и считались одой из самых могущественных семей Аппенинского полуострова.       — Перейду сразу к сути: у меня есть дочь, Джиллиан. На Пасху мы надеемся объявить о помолвке с Пьеро ди Козимо, а дочь, как узнала, перестала говорить. Лекарей к ней возили разных, поначалу думали, что голос пропал из-за болезни — она у нас мучилась с горлом как раз перед Рождеством. Но недавно прибыл к нам лекарь из Османского государства, хоть и турок, а толковый. Говорит, расстройство у Джиллиан душевное, а душевные недуги надо лечить другими способами. Посоветовал найти менестреля толкового, чтобы музыкой её развлёк и недуг развеял. Согласишься — после Пасхи уедешь богатым человеком.       — Так ведь Пост… — растеряно ответил Лютик. Связываться с Медичи совершенно не хотелось. А вдруг что не так пойдёт, и выловят потом его труп в Арно каким-нибудь совершенно несчастливым утром.       — Наш аббат все грехи твои отмолит, не переживай, — оборвал Франческо. — Будет тебе и дом, и еда получше местной, и общество приятное. Только развлеки дочь, через месяц сваты приедут, кто её, безголосую, возьмёт?       Лютик понял — за него уже всё решили и сопротивляться бесполезно. Вздохнул, согласился и спустя два часа уже входил во двор огромного дворца, занимавшего без малого целый квартал. За широкими стенами, которые могли выдержать длительную осаду, находилась небольшая площадь, мощённая каменными плитами. Ступени, ведущие во дворец, упирались прямо в неё, и в свете зажженных факелов, трепетавших на поднявшемся ветру, выглядели жутковато. Поправив мешок, висевший за спиной, Лютик вытянул шею, пытаясь отыскать хоть кого-то, кто сможет проводить в отведённые покои. Слуга, впрочем, показался быстро, поклонился, спросил, кто и по какой надобности пожаловал, и тут же суетливо повёл в сторону от лестницы, к чёрному входу.       «Значит, роскоши ждать не придётся, — уныло подумал Лютик и добавил: — Сразу видно, банкиры — все до одного скряги». Однако к его удивлению комната оказалась чистой, опрятной и даже немного уютной. Ему выдали три свечи из отличного пчелиного воска, застели постель простынями, пахнущими травами, и проводили в купальню, заверив, что приведут всю одежду в порядок. Обратно Лютик возвращался почти довольным, только в животе урчало, но ужин обещали принести сразу, как синьор менестрель освободится. И тут тоже не обидели: на столе дымилась прекрасная полента и жаренные рёбрышки с тимьяном и розмарином, два куска копчёной форели и спаржа, а так же мисочка с солёными грибами. К ним присоединились и бутыль с вином, и кувшин с водой. С Медичи Лютик расстался там же, на постоялом дворе. Тот сказал, что к дочери его проводят утром, а перед встречей он должен привести себя в «благопристойный вид» и не пугать Джиллиан вшами или урчащим желудком. С этим Лютик был полностью согласен — не гоже идти к даме в непотребном виде.       Наутро, посвежевший, выспавшийся и довольный Лютик шагал за слугой, разглядывая богато обставленную господскую половину замка. Великолепные полотна, тончайшей работы гобелены, мраморные статуи, множества золота и драгоценных камней — от роскоши, граничащей с безвкусицей рябило в глазах. Нет, не проникся заграничный менестрель богатством, скорее, наоборот, с каждым шагом думал о той, что выросла в этом месте, и понимал, что вероятно его ждёт избалованная девица, привыкшая к тому, что любая её просьба исполнится, стоит лишь шевельнуть мизинцем. Очередные двери распахнулись, и Лютик наконец остановился и изящно поклонился трём женским фигурам, сидящим у окна. Две из них тут же захихикали, пряча улыбки в ладошках, а третья лишь склонила голову и равнодушно отвернулась.       — Позвольте представиться, Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф, — он намерено представился полным именем, подумав, что дочка по спесивости недалеко ушла от отца. Девицы по обе стороны от неё защебетали, наперебой предлагая присесть — было видно, что сидеть целыми днями в тишине им давно наскучило. Лютик устроился на небольшом диванчике и бросил быстрый взгляд на Джиллиан — она даже не посмотрела на него. Ну и пусть! Он тронул струны, выставил правую ногу чуть вперёд и прикрыл глаза, вдохновенно начав:       С тех пор прошло столетий пять уже,       Где было озеро — давно поднялись горы,       Отверзнув слух, потупьте ваши взоры,       Я вам спою о Белой госпоже… *       Его голос поднимался к высокому потолку, отражаясь от каменных сводов, и девушки затихли, вслушиваясь в незнакомые слова. Лютик сквозь полуопущенные ресницы наблюдал за Джиллиан и не смог сдержать довольную улыбку, когда она, наконец, заинтересованно и слишком уж пристально на него взглянула. Баллада подошла к концу, но следом, без передышки, началась другая — более игривая, подходящая скорее для свадебного пира, а не для сурового Поста. Девушки захлопали в ладоши, тихо подпевая, даже Джиллиан перестала делать вид, что её совершенно не интересует менестрель и его музыка. Её губы беззвучно шевелились, но ни одного звука не слетало с них. Лютик вдруг подумал — как он звучит, её голос? И каково это — потерять его, не иметь возможности говорить, смеяться, петь? Сочувствие пронзило острым клинком — так живо он представил, что сам онемел. И следующая баллада, нежная и пронзительная, зазвучала словно сама собой. Лютик пел о прекрасной деве, проводившей любимого на войну, о суровом отце, который сказал, что жених погиб, о свадьбе с нелюбимым и возвращении жениха домой. Финал был печальным, Лютик всегда подпускал нотку грусти, чтобы затронуть потаённые струны души слушателей, но сейчас голос дрожал безо всяких усилий, а на глазах выступили слёзы. Жених, узнав, что любимая вышла замуж, презрев все клятвы, данные друг другу, обвинил её в подлости и предательстве и навсегда покинул город. А дева, узнав, что в пути его убили разбойники, сбросилась с высокой башни. Никогда ещё песня не изматывала настолько, что хотелось просто молчать, слушая, как дрожат и затихают в наступившей тишине последние аккорды. Лютик слабо улыбнулся, посмотрев на Джиллиан, и застыл. Дыхание закончилось резко, а сердце замерло, забыв, как стучать.       Она смотрела на него влажными, блестящими глазами, по щекам непрерывно струились слёзы, а тонкие бледные пальцы комкали кружево платка, лежащего на коленях. Там, за её спиной, солнце золотило верхушки пиний, и казалось, будто Джиллиан окружена сияющим ореолом, будто святая, спустившаяся с небес на землю. Лютик осторожно сглотнул, моргнул и неожиданно робко поинтересовался:       — Вам понравилось?       Джиллиан молча кивнула, ломанным, резким движением смахнула волосы, выбившиеся из золотой сетки, и слабо улыбнулась в ответ.       — Вы превосходный менестрель, виконт! Голос будто у соловья, никогда такого не слышали! — вновь ожили девушки, засыпая комплиментами.       — Прошу, зовите меня просто Лютик, — рассеянно, больше по привычке сказал он, не сводя глаз с Джиллиан. Он сыграл ещё несколько баллад, прежде чем удалиться — у синьорины Медичи было много дел, не всё развлекаться. Но её образ, золотое сияние и блеск глаз прочно поселились в сердце. Лютик не обманывался — он влюбился. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, уж что-что, а амурные дела являлись для него смыслом жизни. Любовь была необходима для Лютика так же, как воздух, он влюблялся во всех женщин подряд: в худых и полных, в высоких и низкорослых, в смуглых смешливых крестьянок и надменных белокожих аристократок. Он любил саму любовь и готов был воспевать её вечно. Именно поэтому вспыхнувшее чувство к Джиллиан совершенно его не удивило.       За последующие два дня он узнал, что девушки, неотступно следующие за ней — младшие сёстры, Ковентина и Мария. Они были просто в восторге от предстоящей свадьбы Джиллиан, ведь получали возможность тоже выйти замуж следом. К слову, женихи у обеих сестёр уже имелись, и желание выдать замуж старшую дочь как можно скорее было более чем понятно. Но видимо, саму Джиллиан никто не спросил, желает ли она сочетаться браком с Козимо.       Лютик вздыхал, тосковал и любовался ею четыре часа каждый день: два утром и два вечером. Но не имел возможности ни заговорить, ни коснуться руки. Только взгляд говорил за него, пылающий, полный застывшей мольбы. Вскоре говорливый менестрель познакомился со всей прислугой в доме и, когда не был занят игрой, проводил почти всё время на кухне, греясь у огромного очага и наслаждаясь ароматом свежей выпечки. А ещё — собирал свежие сплетни.       — Голубка-то наша, Джиллиан, совсем зачахла, — сокрушалась кормилица Катарина, пышногрудая уроженка Тосканы. — Видели бы вы её раньше, синьор, взгляд не отвести! Весёлая, смешливая, скакала, как горная козочка, а смех какой звонкий! За одну только её улыбку любой во Флоренции жизнь бы отдал! А она всё носом вертела. Вот и довертелась, бедняжка.       — А что же случилось? — Лютик, только что взявший из большого блюда булочку со шпинатом и козьим сыром, так и замер, не донеся её до рта.       — Разозлился на неё синьор, когда она очередному жениху отказала. Сказал, мол, ты хвостом вертишь, а сёстры из-за тебя страдают. Выдам замуж за первого, кто попросит, и только посмей возразить, из дома выгоню и прокляну. Вот и попался этот, — Катарина понизила голос и склонилась к уху Лютика. — Слышали, что про него судачат? Говорят, его «Подагриком» кличут. Пальцы скрюченные, колени внутрь глядят, а лицо бородавками усыпано. Да и лет-то ему уже сорок почти, куда такому старику нашу козочку отдавать? Пропадёт же, завянет.       Лютик крепко задумался, ничего не ответив. Теперь Джиллиан казалась ему ещё более желанной, но и более недоступной, окружённой трагическим ореолом несчастной судьбы. Он хотел бы стать её рыцарем, спасти из лап ужасного дракона и увезти в закат. Хотел вновь научить улыбаться и смеяться, а ещё — показать, что за пределами Флоренции есть и другая, не менее интересная жизнь. Но всякий раз, оказываясь рядом, он просто молчал и смотрел, беззвучно вздыхая и коря потом себя за упущенную возможность рассказать о своих чувствах. Лютик буквально боготворил её, любуясь издалека неспешной походкой, плавностью жестов и наклоном головы. Он научился различать, когда ей не нравится баллада, а когда от звучащей музыки ей тоже хочется петь. За неделю Лютик успел выучить распорядок её дня и каждый день тайком наблюдал, как Джиллиан гуляет по саду, изредка останавливаясь у маслянисто-поблескивающих кустов магнолий и, кажется, утирая слёзы. И вот, в один из таких дней он решился — поспешил вниз, боясь передумать и опять упустить возможность сказать, что только рядом с ней он каждый день умирает и рождается заново.       Небо было бледным, не голубым и не серым — неопределённого, печального цвета. Затянутое дымкой солнце скрадывало тени, от реки тянуло сыростью, а на ветках висели капли — утром на город опускался туман. Лютик бесшумно скользил по дорожкам, выученным наизусть за последние дни, точно зная, где найдёт Джиллиан. Дальняя часть сада была её излюбленным местом. За стеной, увитой диким виноградом, плескалась Арно, и может, Джиллиан представляла, как переберётся через стену и навсегда покинет родной замок.       — Синьорина, — тихо начал Лютик, сцепив руки в замок перед собой с такой силой, что побелели костяшки. — Простите, что потревожил ваш покой, но мне показалось, что вы невероятно печальны. Позволите узнать причину вашей скорби?       Джиллиан не вздрогнула и даже, кажется, не удивилась его появлению. Она посмотрела на него таким долгим, печальным взглядом, что Лютик почувствовал, как разрывается сердце, обливаясь кровью, и падает прямо к её ногам.       — Вы так прекрасны и так печальны, — начал он, ободрённый тем, что она не спешит его прогонять. — День за днём я вижу, как вы увядаете, словно слишком рано срезанный бутон. Вместо того, чтобы распуститься и радовать глаз, он сохнет, опуская прекрасную головку.       По губам Джиллиан скользнула тень улыбки, чтобы тут же исчезнуть без следа. Не давая себе опомниться, Лютик сделал робкий шаг и, сам дивясь своей смелости, коснулся её руки самыми кончиками пальцев.       — Я хотел бы сделать всё, чтобы вернуть вам улыбку. Кто посмел похитить её у вас, кто так огорчил, что вы решили замолчать на веки вечные?       Джиллиан качнула головой и посмотрела на их руки, которые сами собой переплелись. Лютик же от этого робкого прикосновения не чувствовал земли под ногами. Тепло разливалось внутри, превращаясь в пожар, а кровь стала похожа на лаву, что таит в себе Этна. Ни одна, даже самая искушённая прелестница не дарила ему такого наслаждения, сколько принесло простое движение пальцев навстречу. Словно во сне, Лютик поднёс её руку к губам и прикоснулся невесомым поцелуем к коже. Джиллиан застыла, распахнула глаза, дрогнули ресницы.       — Я хотел бы отдать за вас жизнь, — тихо сказал Лютик. — Жаль, что могу сделать это всего лишь раз.       Её глаза вдруг заблестели, и слезинка сорвалась вниз, скатилась по щеке. Словно опомнившись, Джиллиан вырвала руку, подхватила юбки и бросилась прочь, исчезая в саду. А Лютик ещё долго стоял и смотрел ей вслед, и только сделав глубокий вдох, понял, что не дышал всё это время.       Весь день он ждал, что за ним придут. Накажут за недопустимую вольность, быть может, даже убьют. Но время шло, и жизнь в замке текла своим чередом. Джиллиан никому ничего не сказала, но не только это наполняло душу невыразимым восторгом — он наконец признался, и, если завтра она будет ждать там же, в саду, значит, её сердце бьётся в такт с его. Вечером он тщетно пытался поймать её взгляд, но Джиллиан упорно отводила глаза, но утром он снова встретил её у магнолии. Замершую, натянутую, как струна.       — Я не надеялся увидеть вас, но вы пришли, — выдохнул Лютик, не помня себя от счастья, но Джиллиан вдруг вытянула руку, заставляя замолчать. В руке она держала длинную тонкую веточку и сейчас принялась писать на земле, лёгкими, быстрыми штрихами.       «Я выхожу замуж»       — Но вы не хотите, не так ли? — Лютик снова позволил себе взять её за свободную руку и прижал к своему сердцу. — Слышите? Оно стучит только для вас.       Джиллиан грустно улыбнулась и покачала головой, а потом вновь принялась писать.       «Моя жизнь мне больше не принадлежит»       — Не говорите так! Пока не принесены брачные обеты, вы свободны и вольны выбирать. Если, — его голос дрогнул, — если вы хотели бы выбрать меня, я стал бы счастливейшим человеком на земле.       Тёплая ладонь коснулась его щеки с щемящей нежностью, и Лютику показалось, что он тонет в чужих глазах.       — Я люблю вас, — выдохнул он.       Яркий румянец вспыхнул на её щеках. Джиллиан смущённо опустила глаза и отступила на шаг, потом ещё на один, принимаясь пятиться по дорожке обратно к замку. Но, оказавшись в трёх метрах от Лютика, она вдруг написала что-то на земле, бросила ветку и убежала. Лютик в два шага оказался рядом с надписью и едва сдержался, чтобы не испустить ликующий крик. Там было лишь три слова, подарившие ему крылья:       «И я вас»       — Вы сегодня витаете в облаках, — капризно заметила Ковентина вечером. Сегодня его игру пришла послушать сама синьора Маддалена Медичи. Родившая мужу семерых детей, похоронившая троих из них, она рано состарилась и в тридцать три походила на высохшую жердь, затянутую в бархат. Но глаза горели молодым, непримиримым огнём, а волосы всё ещё не тронула седина. Весь вечер она пристально смотрела на менестреля, но тот, поглощённый внезапно обрушившимся счастьем, совершенно ничего не замечал. Он играл лишь для Джиллиан, лишь для неё подбирал особенно пронзительные, полные нежности баллады и обмирал, едва удавалось поймать её короткий взгляд.       Пасха меж тем приближалась, а вместе с ней и сватовство. Лютик и Джиллиан теперь встречались в саду каждый день. Порой он говорил, не переставая, о своих путешествиях, рассказывал забавные случаи, заставляя её беззвучно смеяться. А порой они просто молчали, держась за руки, взгляды говорили за них.       — Она так и не заговорила! — услышал Лютик накануне Вербного воскресенья. Он едва успел спрятаться за колонной, когда мимо прошли Франческо Медичи и лекарь, закутанный в толстый цветастый халат.       — Это дело времени, — спокойно говорил лекарь, кивая головой в тюрбане. — Я вижу, что лечение музыкой действует, в глазах появилась жизнь, а значит, скоро вернётся и голос.       — Козимо не станет ждать, когда Джиллиан заговорит. И если он публично откажется от помолвки, придётся отправлять её в монастырь, иначе Ковентина и Мария так и останутся старыми девами! У вас неделя, чтобы вылечить её. Иначе и вы, и этот менестрель пожалеете, что родились на свет!       Лютик вжался в стену, мечтая раствориться в ней, когда мимо прошёл Франческо. Но тот, поглощённый мыслями, ничего не заметил. Зато заметил лекарь, осторожно поймавший менестреля за рукав, стоило тому выйти из укрытия.       — Уделите мне несколько минут вашего драгоценного времени?       Растерянно кивнув, Лютик позволил увлечь себя в чужие покои. Здесь было гораздо просторнее и светлее, чем в отведенной ему комнате, и даже имелся балкон, выходящий в сад.       — Вы, вероятно, задаётесь вопросом, почему я решил с вами заговорить. Это легко читается на вашем лице, но в душах я читаю с не меньшим успехом. Думаю, вы слышали наш разговор, иначе откуда эта нездоровая бледность? Впрочем, меня недовольство синьора Медичи тоже обеспокоило. Я, знаете ли, дорожу своей жизнью и стараюсь предотвратить попытки прервать её раньше срока. Вы согласны со мной?       Лютик моргнул, поняв, что почти ничего не услышал из витиеватой речи лекаря. Он моргнул и кивнул, не понимая, куда тот клонит.       — Так вот, достопочтенный виконт, нам с вами нужно что-то решать, и решать быстро, люди Медичи церемониться не станут, и праздничный день мы с вами уже не увидим. У вас есть предложения?       — Сбежать? — тоскливо спросил Лютик. При мысли, что придётся оставить Джиллиан, сердце отчаянно сжалось.       — Бесполезно, — отрезал лекарь, пряча руки в широкие рукава халата. — Впрочем, есть возможность не только отвести зависший над нашими шеями меч, но и спасти одну невинную чистую душу. Но прежде чем я посвящу вас в свой план, позвольте задать один вопрос, который может показаться излишне откровенным. Вы любите синьорину Джиллиан?       Лютик вздрогнул всем телом, растерянно посмотрел на лекаря, но не почувствовал ни малейшей угрозы, напротив, тёмно-ореховые глаза смотрели с теплом и поддержкой.       — Откуда вам это известно?       — О, всё дело в том, что я не люблю гулять. — Лекарь добродушно усмехнулся и широким жестом показал на балкон, приглашая Лютика последовать за ним. — Но пользу свежего воздуха сложно переоценить, поэтому я предпочитаю проводить утро здесь. Посмотрите, неправда ли, отличный вид на сад.       Послушно взглянув вниз, Лютик обомлел — укромный уголок был виден, как на ладони.       — Не бойтесь, вашу тайну знаю только я, посмотрите, ни одно окно не выходит на эту сторону. Я вижу, что синьорина тоже питает к вам нежные чувства, но едва ли её восторг разделит синьор. Её ждёт монастырь, вас — нож.       — И что вы предлагаете сделать? — спросил Лютик. С каждым словом лекаря на душе становилось спокойней, а сердце и вовсе усмирило свой бег. Отчего-то хотелось довериться этому человеку, подарившему надежду.       Спустя полчаса, улыбаясь и насвистывая незамысловатую мелодию, Лютик возвращался к себе, когда был пойман одной из служанок, сообщившей, что его ожидает у себя сеньора Маддалена.       «Вот уж по истине, день странных разговоров!» — подумалось ему, пока он переступал порог новых покоев.       — Виконт, — Маддалена царственно кивнула, наблюдая, как он склоняется в поклоне. — Для начала хочу поблагодарить за ваш талант, он безупречен. Если мой муж не видит, как оживает родная дочь, стоит ей услышать ваш голос, то я это вижу прекрасно.       Лютик похолодел. «Конец», — молнией сверкнуло в голове.       — Ну же, не бледнейте, — снисходительно улыбнулась Маддалена, и на миг её лицо словно помолодело, приоткрыв завесу времени и явив красивую молоденькую девушку. — Я помню, что такое любовь, можете мне поверить. И больше всего мечтаю, что моим дочерям суждено её познать. — Она вздохнула и прошлась по комнате, обходя Лютика по кругу. — Нашему синьору хочется думать, что он всегда знает, как лучше поступить. Пусть остаётся в блаженном неведении. Может, в политике он сведущ и дальновиден, но во всём, что касается семьи, глух и туп, как пробка. — Остановившись за спиной Лютика, Маддалена отчётливо произнесла: — Я хочу, чтобы вы увезли Джиллиан. Я вижу, что вы сможете сделать её счастливой.       — Простите? — опешил Лютик, оборачиваясь и думая, что ослышался.       — Я прекрасно осознаю, что побег накануне помолвки бросит тень на нашу репутацию, но я смогу подобрать слова, чтобы объяснить всем, что Джиллиан — паршивая овца, за которую мы больше не в ответе.       — И вы пойдёте на это ради?..       — Ради её счастья. Да, пойду. Пусть разлука с ней и разорвёт мне сердце.       — Если вы действительно желаете Джиллиан счастья и благословляете нас, — медленно заговорил Лютик, собираясь с мыслями, — у меня есть план, который позволит вам избежать позора, а Джиллиан — обрести свободу…       Последняя, но самая долгожданная встреча состоялась поздно вечером в саду. Джиллиан нервно расхаживала перед Лютиком, то заламывая руки, то замирая, пока он пересказывал события сегодняшнего дня. Наконец он замолчал, а она остановилась, тяжело дыша и сверкая глазами.       — Ты понимаешь, если всё получится, мы станем свободны! По-настоящему свободны. Если ты, конечно, согласна связать свою жизнь с моей.       Джиллиан не двигалась, лишь смотрела, прижав руки к груди. И тогда Лютик сделал то, чего не собирался делать ещё очень много лет: опустился на одно колено и взял её за руку, надевая на палец тяжёлый фамильный перстень.       — Ты выйдешь за меня замуж?       И когда до слуха донеслось еле слышное «Да», он обнял её, поднял над землёй и закружил, задыхаясь от счастья. А потом, под сенью магнолии, в темноте, впервые коснулся желанных губ.       Ранним утром на Страстную пятницу тишину разорвал истошный крик служанки. Разбуженные жители замка выскакивали из покоев в одном исподнем, встревоженно прислушиваясь. Вскоре по коридорам пронеслась печальная весть: старшая дочь синьора, Джиллиан, выпила яд и умерла. К вечеру с лекарем и менестрелем расплатился один из казначеев — убитый горем отец отказался их видеть. А на следующее утро похоронная процессия потянулась к семейному склепу, где теперь обрела покой Джиллиан. Убитые горем родители провожали носилки с телом, вытирая непрерывно струящиеся слёзы, сёстры тихо плакали, обнявшись, старший брат, Лоренцо, стискивал зубы, боясь показать слабость.       Пасхальный благовест разлетелся над Флоренцией в полночь. А спустя пять часов из города выехала повозка, гружённая сундуками. Маддалена заявила мужу, что жертвует одежду и украшения усопшей дочери в монастырь святой Девы Марии, тот не стал возражать. Но ранее, за час до этого, двое всадников покинули Флоренцию через те же ворота и понеслись во весь опор к Ливорно.       К вечеру порт покидала небольшая барка, увозя с собой молодую пару, только что вышедшую из церкви. Девушка не отпускала руку новоиспечённого мужа, восторженно наблюдая за тем, как солнце садится прямо в воду. А он, в свою очередь, не спускал с неё взгляда, и когда последний луч прогорел и погас, провёл пальцем по её носу и склонился, нежно целуя.       — Ты сделала меня самым счастливым человеком, — прошептал он.       — А ты — меня, — ответила она и вдруг тихо, но отчётливо рассмеялась.