Time

Прошло полгода с того дня, как уехал Чимин. За это время виделись они только по скайпу и Чонгук, мягко говоря, чувствовал себя ужасно. «Работадатели изменили условия контракта, продлив его еще на год. Плюс мне оплатили еще один семестр обучения, так как в конце года будет конкурс, в котором мне нужно учавствовать.» С такой новостью полгода назад позвонил Пак, он сам был на грани нервного срыва, но Чонгук заверил его, что все хорошо, чтобы он не переживал и спокойно работал. Но какое там к черту хорошо, когда после окончания разговора Чон разразился рыданиями прям на полу, и потом вечерняя истерика стала для него обычным делом. Он забросил репетиции, перестал брать трубку от всех, кроме Чимина, да и выходил из дома в случае крайней необходимости, в основном за сигаретами, которые стали одной из них после того, как розововолосый покинул этот дом. Очередной разговор начался с того, что Чимин стал уговаривать своего любимого хоть что-то делать: — Гукки, пожалуйста, ты обещал, жить полной жизнью. А в итоге…забил даже на репетиции. — Не вижу в них смысла. — отреченно протягивает Чонгук. — Нельзя так, ты с ума сойдешь… Я за это чувствую огромную вину… — на том конце трубки всхлипывают. -…Гукки, прости меня. -Все хорошо, Чим… — черт, получается уже не так уверенно. — Что хорошо? То, что ты живешь как овощ? — в голосе слышны исторические нотки. — Ребята звонили мне, они волнуются. Я думал, ты будешь общаться хоть с ними. — Не вижу смысла. — повторяет так же отрешенно. — Тогда вот тебе смысл, я прямо сейчас приеду и надеру твою задницу, Чон Чонгук! На долю секунду угроза не кажется такой уж угрозой, даже наоборот — этого сейчас хочется больше всего на свете, но после приходит осознание, что его парень может потерять работу, карьеру, чем разрушит все свои мечты и планы, и всё это из-за него. Всё из-за его эгоизма. Нет, Чимин, определенно, не заслуживает этого. — Хорошо, Чимин-и, я схожу на репетицию. — Так то лучше. Жду видео от парней! Целую! Чонгук ругается матом, но все же набирает номер Хосока и не обращая внимание на его «О-о, Чонгук-и? «, бросает короткое: — Хо, когда у вас репетиция?

***

Время теперь тянется не так медленно и мучительно, на репетициях Чонгук практически забывает о своей депрессии, и о чудо, даже смеется. Искренне, на весь зал больше не с того как Хосок кривляется и выделывает странные телодвижения, а с того как на это все смотрит их новенький блондин. Его узенькие глаза выглядят сейчас нереально большими, и макнэ, подавляя очередной приступ смеха, наклоняется к белой макушке и шепчет: — Не бойся, Шуга, это не заразно. — Я надеюсь. — бурчит блондин в ответ, пряча раскрасневшееся лицо под челкой. Он не любит, когда люди находятся от него так близко, когда разговаривают с ним не по делу. Чонгук замечает это и отстает, ведь он сам полгода просидел как затворник и не по понаслышке знает что это такое, когда не хочешь ни с кем говорить. Но у него была причина, а у меланхоличного парня это черта характера. Спустя месяц, они больше начинают общаться, сходятся на теме предназначенных, когда Чонгук замечает небольшую татуировку на запястье у блондина на том месте, где должны быть цифры, и воодушевленно показывают свою. И оказывается, у них одинаковое мнение насчет этого, только с разницей в том, что у Чонгука в любовных делах все взаимно, а вот Шуга, как выяснилось, влюблен безответно в своего лучшего друга. Тем для разговор становится все больше, и вот уже они встречаются в кафе перед репетициями, иногда в выходные, то просто болтают, прогуливаясь в парке, то пьют кофе в местной кофейне и в одних наушниках слушают новую песню Шуги, который как оказалось, помимо танцев занимается музыкой. За долгое время Чонгук, наконец, не чувствует себя одиноким, у него появился…друг? У него никогда не было близких друзей кроме Чимина, но к нему, кажется, он сразу испытывал нечто большее, что с годами лишь окрепло и однажды вырвалось наружу. Теперь это нечто саднит где-то в районе груди, скребется диким зверем изнутри, грозясь разорвать его в любую секунду. Но пока сдерживается. От звонка до звонка, которые стали настолько редкими, что Чонгук боится скоро забыть всю мимику и жесты своего любимого. Но он все понимает и покорно ждет. Тем более, что теперь ожидание не висит таким уж тяжелым грузом на шеи, после того как он подружился с маленьким худощавым блондином. Чон осознает, что по сравнению с трагичной историей любви Шуги, у них с Чимином все хорошо, а это так, временные трудности, и они уже не кажутся такой катастрофой. А вот в ситуации друга есть пара вопросов, но эту тему они никогда не поднимали, хотя у Чонгука бешенное желание помочь тому, сделать хоть что-то, поэтому в очередной день сидя в кафе, он не выдерживает: — Слушай, а почему ты не признался своему другу? — слова вырываются прежде, чем он успевает их обдумать. Блондин напротив тяжело вздыхает и смотрит в стол. — Думаю…это ему не нужно. — слышит тихий голос Чонгук, уже не надеясь на ответ и мысленно ругая себя за свое чрезмерное любопытство, но не останавливается: — А вдруг…ну, вдруг, он тоже. — Нет, в этом я уверен. — Шуга не дает ему договорить и надевает наушники, тем самым показывая, что тема закрыта. Чонгук вдруг думает, что было бы с ним и Чимином, если бы тогда они не признались друг другу, каждый ведь решил, что это безответно, и хранил свои чувства в секрете. От этих воспоминаний спина покрывается мурашками. Но в глубине души он задает себе вопрос: а не было бы проще, если бы они не признались, Чимин бы встретил своего предназначенного, в конце концов забыл о безответной любви и прожил счастливую жизнь. На себя Чонгук плевать. Его счастье на этих весах явно проигрывает счастью любимого. Возвращаться домой не хочется, слишком пусто и одиноко, и даже мрачно в нем без солнечного Чимина. Слишком много вещей на полу и вечно незапревленная постель, раковина полная посуды и пустой холодильник. По внешнему виду можно подумать, что здесь давно никто не живет. Хотя почти так и есть, последнее время Чонгук тут только спит и принимает душ. Спать в холодной постели он так и не привык, помогают немногочисленные футболки Чимина, которые Чонгук надевает вместо пижамы. Вдыхает его запах и на время забывается. Но сегодня не помогает даже это, он ворочается в постели то от того, что ему жарко, а потом резко холодно, то от того, что в окно слишком ярко светит фонарь. Он решает принять снотворное и плетется на кухню. Там на верхней полке находит старый добрый Jameson и наливает себе стакан, предварительно насыпав в него льда. Глоток, и холодная жидкость приятно обжигает горло, от чего Чонгук морщится, но допивает до конца. Сейчас это именно то, что ему нужно: забыться на некоторое время, спокойно уснуть, ни о чем не думая. Его планы нарушает внезапный звонок в дверь. От неожиданности Чонгук роняет стакан на пол, отчего тот разлетается на мелкие осколки прямо возле его ног. Где-то в этом районе сейчас и его сердце. Кто может прийти в такое время, даже не позвонив? Имя срывается с губ неосознанно: — Чимин… Звонок уже сменился непрекращающимся стуком в дверь, когда Чонгук опомнился от ступора и чуть ли не бегом ринулся открывать. Надежда на то, что это его любимый скулит в сердце раненым зверем. Но перед дверью стоит худощавый блондин, в черном мешковатом худи и нервно мнет пальцами его края. Его плечи чуть заметно подрагивают, как и губы, из которых вырываются судорожные всхлипы, а глаза блестят от…слёз? — Шуга? Что слу… Чонгук не успевает договорить, как парень переступает порог и утыкаясь лицом ему в грудь, заходится рыданиями. Он не знает сколько они так стоят, но чувствует как футболка на нем промокла насквозь, а блондин уже немного успокоился и только изредка всхлипывает. Чонгук все же решается отстраниться и берет лицо друга в свои ладони, шепчет, словно одно громкое слово, и этот хрупкий паренек рассыпется у него в руках: — Пойдем, я налью тебе выпить и ты мне все расскажешь. Парень не отвечает, но покорно плетется за ним на кухню. После второго стакана виски залпом его всхлипы прекращаются, а взгляд становится яснее, но не менее печальнее. Чонгук молчит, не давит, зная, что когда тот будет готов, он расскажет, что случилось, все-таки он пришел к нему посреди ночи явно не для того, чтобы просто рыдать и напиваться. Ему надо выговориться. В определенный момент это нужно всем, особенно таким как он, которые все привыкли держать в себе. — Я признался ему, Гук…- шепчет блондин, уставившись в стакан, на дне которого тает последний кубик льда. — Я признался, мать его, гребанному Техёну… Чонгук молчит, потому что прекрасно понимает. Он помнит тот день, когда ему признался Чимин, как он смотрел на него, когда думал, что чувства не взаимны. Всю ту боль в глазах, которая зеркалом отражалась в его собственных. Такое не забывается никогда. Такую же боль он видит в глазах напротив, у того, кто сидит на стуле поджав к груди колени и опрокидывает в себя третий стакан виски. — Я решил, что не могу так больше, нужно что-то делать или скоро сойду с ума, — объясняет Шуга, закуривая сигарету, — Я даже напился нормально так… Думал, буду смелее и все такое…- он замолкает и делает затяжку. Чонгук тоже закуривает, сидя на полу напротив и спрашивает, не понятно зачем: — Он тебе отказал? Шуга криво улыбается, но улыбка не достигает глаз: — Ясен хуй. Он сказал, что я, наверное, просто путаю любовь с дружбой. Ну, да, конечно. Я ж ведь долбаеб конченый, не могу отличить одно от другого. — он вздыхает и закуривает еще одну сигарету. Из-за дыма (нет) глаза начинают слезиться и вскоре на щеках появляются мокрые дорожки, которые блестят от света, отбрасываемого одиноким фонарем за окном. Теперь блондин плачет бесшумно, его выдает лишь прерывистое дыхание и подрагивающие угловатые плечи. Сил на истерику больше нет, она происходит глубоко внутри, ломает ребра, растекается по горлу, желая вырваться на ружу диким воплем, но там ее сдерживает ком, которые Шуга сглатывает и делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Прости…- шепчет он, вытирая рукавом мокрый нос. — Приперся к тебе ночью, еще и вискарь весь вылакал. На что Чонгук хрипло смеется, докуривая сигарету. — Хер с ним, с этим вискарем. Главное, чтоб тебе стало лучше. — отвечает он, подходя к другу. — И Шуга, если хочешь — оставайся у меня. Блондин кивает, утирая рукавом последний остатки таких редких, его слёз и опустив голову, добавляет еле слышно: — Гук, можешь называть меня Юнги. Это мое настоящее имя — Мин Юнги. Чонгук от чего-то расплывается в широкой улыбке, а в груди разливается что-то приятное и теплое — ощущение счастья, будто ему раскрыли какую-то невероятную тайну. Хотя может так и есть. Ведь этот Мин Юнги — сам одна сплошная тайна.