sic fata voluerunt

«Возможно, когда-то ему нравилась жизнь. Может быть, в глубоком детстве, когда до детского мозга не доходило понимание, что вся красивая жизнь вокруг построена на обмане собственного наивного, и, вместе с тем, невинного сознания, он был счастлив.» «Но это работает, если у него вообще когда-либо было ребяческое мировоззрение. Без этого условия, учитывая всю грязь и желчь, которая лилась на него с самого детства, при имеющийся у нас информации, можно с уверенностью утверждать, что он никогда не чувствовал счастье.» «Эти люди утверждают, что знали его — знакомые, руководство... Но сейчас, когда люди начали задумываться о том, сколько ненависти выдержал этот, безусловно, ребёнок, я думаю, что никто не мог знать настоящего его.» «Его ненавидели. Его презирали. Его унижали. Его убивали.» «Сейчас, чем больше я думаю об этой ситуации, я все больше понимаю то, что это был единственный конец, который ему уготовили мы сами. Это заставляет чувствовать вину.» «Я не думаю, что всеобщая ненависть – единственная причина, которая привела к подобному исходу. Однако мы не можем отрицать, что она была достаточно весомой.» «Мы сами виноваты в том, что произошло, но никто не хочет признавать это.» «Люди должны понимать, к каким последствиям могут приводить простые слова.» «Наверное, это была его судьба.» «Те, кто гнобил его, и те, кто игнорировал его боль, виноваты в равной степени.» «Я лишь надеюсь на то, что у него был хотя бы один близкий человек в океане ненависти, в котором мы его топили своими рукамм. Я действительно хочу верить, что у него был спасательный круг, просто его оказалось недостаточно... Чем больше я думаю об этом, тем сильнее становится моя тревога.» Сонхва рычит подбитым зверем, яростно давя на кнопку включения телефона и откидывая его в сторону, куда-то на пол. Парень закрывает лицо руками и считает до десяти, стараясь натянуть полюбившуюся маску апатичного парня на место. Однако маска почему-то не натягивается, а ярость продолжает неприятно бурлить в душе, внутренности горят огнем, и желание разнести все вокруг к чертям возрастает в геометрической прогрессии. Пак отчаянно пытается поймать нить, которая могла бы привести его к спокойствию, но у него не получается. Читая все эти статьи, пропитанные лицемерным сожалением, появлялось только желание блевать. Журналист, который буквально два дня назад поднимал очередную грязь о нем, сейчас одним из первых пишет о том, каким хорошим он был. Пак слышит приближающиеся к нему шаги, но не придает этому значения, ведь знает их обладателя. Он просто обводит взглядом темную комнату. В небольшое помещение, с зашторенными со вчерашнего дня окнами, пробивается луч света, озаряющий небольшие летающие в пространстве светлые пылинки. События разворачивались так стремительно, что Сонхва и сам не заметил, как допустил бардак в квартире. По полу валяются измятые одеяла, распоротые подушки, из за которых перья покрыли большую часть горизонтальных поверхностей, и остальные мелкие вещи, типа книг, канцелярии, каких-то сумок и рюкзаков, которые Пак, в порыве безумной ярости, разбросал ночью по комнате. Дальше взгляд парня натыкается на чужие ноги и он медленно поднимает голову. Хонджун, до этого разговаривающий по телефону в коридоре, просто подходит, присаживаясь на кровать рядом с Сонхва, и накрывает своей ладонью руку Пака, немного сжимает, напоминая о своем присутствии. Его глаза до сих пор немного красные, а ресницы влажные, но он быстро вернул контроль над своими эмоциями. Он буквально на пару минут отшёл, чтобы связаться с Саном и попросить очень внимательно следить за Уёном. Хонджун уверен, что Чон винит себя, и, возможно, в ближайшем будущем попытается с собой что-нибудь сделать. Ким просто надеется, что Чхве не будет отпускать несносного парня далеко от себя. Когда Хондужн возвращается в комнату, то застаёт Пака, который чуть не сломал свой телефон, кинув его на пол. Кажется, экран все же треснул, но это уже никого, ровным счётом, не волнует. — Сонхва, я понимаю твою ярость, — как всегда ровным голосом говорит он, сжимая руку парня сильнее. Ему больших усилий стоило не дать голосу дрогнуть. — Но тебе нужно успокоится. Пак делает глубокий вдох. Он немного прикрывает глаза, сдерживая порыв просто закричать от злости, который не даёт ему успокоится ещё со вчерашнего дня. Сонхва долго выдыхает, открывая глаза и переводя уже более осознанный взгляд на Хонджуна. Сейчас для него все вокруг отдает серым — комната с небесно голубыми обоями, которые так сильно просил Ким; яркие обложки книг, что воляются по всему полу – Сонхва нравилось читать мрачные книги, а Хонджун зачастую брал в книжном вместе с серьезной литературой детские сказки; даже яркие персиковые волосы рядом сидящего парня. Все это за один день стало монохромным. Судьба — странная штука. Вот она приводит в их жизни парня. Он был как снег на голову – неожиданно ворвался в их жизнь, прошёлся по ним, словно ураган, заставив смотреть на некоторые вещи по-иному, сделал узы между ними ещё более крепкими, чем до этого, и стал неотъемлемой частью их семьи. Даже не так. Он сделал их семьёй. Но, видимо, раз тебе стало легче жить, то вскоре станет в два раза сложнее, чем было до этого. Они просто хотели стать ещё ближе, ещё счастливее; хотели быть семьёй друг другу: хотели быть теми, на кого можно будет положится в трудную минуту; хотели просто жить. Сонхва понимает, что за счастливую жизнь нужно платить, но он не понимает, за что они заплатили двойную цену. Sic fata voluerunt.* Судьба — странная штука та ещё сука.