Сказка о Белом Лотосе

Это только в сказках помышляют о любви — потому что не приходится там думать о том, что съесть на обед и будет ли, где лечь спать ночью. Свадьба — вовсе не про любовь праздник, потому что это две семьи роднятся меж собой, объединяя землю, или деньги, или родство или знакомство с нужными людьми. Дети — станут или новыми рабочими руками на поле, или новыми нужными знакомствами или связями, или залогом мира: пока живы, то не будет новой войны. Говорят, что растет Нюнг настоящей красавицей. Завидуют ей — что летом станет Нюнг женой принца. Хвалят ее за умную речь, за почтение к старшим. Говорят, отец Нюнг сильно разругался с собственным дедом, вздумавшим отговорить от затеи со свадьбой. Мол, не на семью, а на весь народ ты горечь и печаль накликаешь, отступись! Но кто откажется от такого! - отец Нюнг на старика просто взъелся, мол, только делаешь, что каркаешь, колдун старый, вторую сотню размениваешь и никак тебя черт не приберет! Растет Нюнг в семье знатнейшего из вельмож, никто, кроме принца, ей не ровня, никого, кроме принца, ей в мужья отец и не желает. И никому дела нет и не будет, что не желает Нюнг замуж ни за кого. Что каждую ночь проклинает свою красоту, что каждый день глаза бы ее не глядели на отцовское богатство, не слышали бы уши завистливого аханья подруг. - Дедушка, - плачет Нюнг, - страшно так! Не быть мне ни принцессой, ни императрицей — слишком много во дворце опасностей, стану не нужна — сразу убьют! А не убьют — так жизнь эта будет хуже смерти, с чужим человеком, ни шагу ступить, куда сама захочу, ни слова сказать… Отец услышал — обозлился как демон. Старика выгнать велел, чтоб не мешал глупыми словами его делам, вещун старый, а Нюнг позабыть велел даже помышлять о другом — будет Нюнг и принцессой, и императрицей станет! А счастлива ли она будет — да кому какая беда, если на троне? Девчонка — курица глупая, своего счастья не понимает и не поймет… - Ох, Данх, вот тебе и раз! Я уж решил, кто-то просто забыл про лампу! - Простите, господин ректор! - Я думал, все давно убежали на праздник в город, ты-то что не с ними? - Я неважный гость и не слишком умею веселиться, простите! Данх мог гордиться, в какую красивую и благообразную форму смог уложить свое вечное отсутствие денег. Ладно, не совсем отсутствие, но отсутствие их на развлечения — маленькая стипендия едва покрывала необходимые расходы, а что удавалось заработать - он старался посылать домой, только изредка устраивая себе «загулы» по книжным и букинистическим магазинам… Скорее всего, господин ректор прекрасно это понимал и не обиделся, и даже предложил: - Может, чаю, Данх? И замахал рукой: - Нет-нет, никаких отказов! Неужели ты не составишь компанию старому больному человеку, в честь праздника покинутому даже любимой внучкой? Господин ректор действительно был не пожилым, а даже старым, но никто не назвал его бы больным или немощным. Крепкий, будто столетний дуб, совершенно седой, как рисовали на портретах красиво постаревших императоров; и точно как какого-нибудь императора, вблизи Данх его видел только на картинках. А уж побывать в кабинете ректора! Тем более — с чаем! Данх просто обомлел при виде чайного прибора: - Но ведь это же!.. - Ну? - По форме - Третья эпоха, конец, или это уже начало Объединения, цвет фарфора - северные мастерские, рисунок — гильдия Приозерников, хотя они обычно крайне редко делали узор по краю, судя по рисунку — предназначались в подарок человеку знатного сословия, средних лет… Скорее всего, на праздник начала года. Господин ректор даже захлопал: - Студент Сенехда, что вы делаете на экономическом факультете? Почему не историк? С вашей любовью сидеть допоздна в архивах и с вашими познаниями? Красиво постаревший ректор с его усмешкой доброго дедушки смотрел из-под седых бровей очень даже без смеха, и не оставалось ничего, кроме как честно ответить: - Менеджеру-экономисту проще заработать, а у меня четверо младших братьев и сестер. Думаю, если я стану учиться на историка немного потом, как следует помогая родителям, это будет справедливо. - Кажется, им очень повезло со старшим сыном. Заваришь нам чая, Данх? Чай у господина ректора оказался просто волшебный. Из старинного фарфора Данх без раздумий бы выпил и яда, и магазинной пакетной кислятины (которой в неважные дни запивал купленные со скидкой подсохшие пирожки или что оставалось нераскупленное в баре), но такого чудесного, действительно под стать прибору, он не пробовал в жизни. Удивительно, как господин ректор дозволил студенту прикоснуться к драгоценной посуде и не стал пристально следить, чтоб Данх ничего не напортил с завариванием волшебного напитка. И тем более — что сел с ним за один чайный столик (очень качественная подделка под последние годы Объединения: современные инструменты и материалы для обработки, но узор для инкрустации скопирован в мельчайших деталях) — такой радушный, будто вместо второкурсника-государственника тут оказался в гостях долгожданный родственник. Думал ли Данх, что приятный одинокий вечер в читальном зале закончится тем, что он будет пить пахнущий медовым летом чай, рассказывая о родном поселке и прочитанных книгах. И что получит приглашение как-нибудь заходить еще поболтать — разумеется, просто вежливость, но такая приятная! Мама часто сердилась, что из-за книг Данх мог забыть поесть и просидеть над книгой или за разговорами о книге сколько угодно голодным и кое-как одетым, замерзнув в ледышку — а теперь, наоборот, от разговоров, будто по волшебству, согрелись и ноги под тонкими носками, и руки после вечного архивного холода, и даже простуженное горло (хотя, горлу, конечно, помог чудесный чай). И сны снились какие-то в ту ночь невероятные, не мешали и грохот фейерверков, и пение и топот под окнами, и что от окна, даром что закрытого, еще и немилосердно дуло зимним ветром - кажется, Данх тоже танцевал, наряженный в шелк и золотые колокольчики, пахло благовониями, пряной едой и сладостями, а полированный пол под босыми теплыми ногами отражал, что у Данха отросли волосы совсем по пояс… А потом, в танцевальном выпаде крутнувшись на месте, он скатился с постели уже наяву, утром. В то же праздничное утро Данха выловил по телефону невыспавшийся декан. И, будто сам студент был виноват в чем-то, приказным тоном велел срочно собирать вещи и переселяться из своего клоповника в свободную комнату в казенное общежитие, быстро! А в первый же учебный день после праздников, за стол к обедавшему Данху подсела красивая девчонка, мельком виденная на одной из фотографий в кабинете господина ректора: - Привет, я Хани с международного! Я тут сяду, хорошо? Господи, что это за гадость ты ешь! Я тут заказала пиццу, низкокалорийное мороженое, рыбные стейки с салатом, а еще - диетическую колу, ты что любишь? Угощайся! Чем ты красишься, давно хочу спросить, вот. Она, эта Хани с международного, была очень красивая. И очень-очень громкая. К сожалению или нет, но Данх был очень воспитанным и не стал отвечать, что очень любит тишину и чтоб никто не мешал обедать, потому что это последние двадцать минут тишины за день, а потом надо будет бежать на работу. Только пожал плечами: - Это мой природный цвет. Присаживайся. Хани с международного была невероятно красивая, а еще чем-то напоминала шторм, камнепад и ураган одновременно. Наверно, потому что от нее было очень много движений и звука и потому что нечего было этому противопоставить — только переждать. А еще — потому что вечно тянула за собой куда-то и непонятно, куда это все способно было вынести Данха. К счастью, обычно обходилось без существенных разрушений — если ей вздумывалось подвезти Данха на своей машине, то на работе он оказывался все-таки вовремя. (Другой вопрос — ценой каких нервов и сколько еще седых волос прибавилось в сивой шевелюре.) Если желала чем-то его одарить, то отказываться было абсолютно бесполезно, Хани очень громко обещала обидеться — и точно, начинала это самое обижательство еще громче. В отчаяньи Данх вздумал даже пожаловаться господину ректору: - Я не должен принимать подарков от вашей внучки — они слишком дорогие, и я ощущаю себя не то просто бесконечным должником, не то отвратительным альфонсом! Но помощи он не дождался, потому что господин ректор только развел руками: - Здесь учится двадцать две тысячи студентов, и большинство из них считают, что такой расклад — был бы очень даже шикарный и нисколько не терзаются никакой моралью. А значит, ты стоишь своих подарков больше, чем кто бы то ни было! А потом снова зазвал на чай, на этот раз из прибора времен Младшей Ветви, да еще и полвечера обсуждал с Данхом свитки той самой Младшей Ветви, обещав непременно как-нибудь прогуляться вместе в архивы исторического музея («Директор — мой бывший выпускник, не думаю, что откажет!»). Хани, быстро улизнувшая от скучного для нее чаепития и еще более скучной беседы, вообще вроде не обращавшая внимания на проблемы и пожелания окружающих, в тот же вечер заметила треснувшую подошву ботинка Данха (забыл отдать в ремонт, а сухая и теплая весенняя погода не напомнила) — и вечер не закончился на приятной беседе, а была поездка в «Блю даймонд». А Данх даже в торговом центре в Нимахье, когда бывал там с родителями, чувствовал себя неуютно, и тут вовсе все было ужасно. Столько света, чтоб еще сильнее было видно каждое пятно на куртке и каждый след чернил на штанах, и одолженные у господина ректора домашние туфли, и осуждение на холеных фарфоровых лицах консультантов: а что этот-то деревенский дурачок здесь забыл? Наследство получил, что ли? Данх попытался потеряться и уйти, пока не поздно, но не тут-то было: Хани вцепилась мертвой хваткой и так и тянула на третий этаж к бутикам. - Хани, не смей! - Дэнни, замолчи и примерь эту пару! Твои я все равно уже выкинула! Хани даже ногой притопнула, как делала разозлившаяся младшая сестра, и, кажется, заранее приготовилась скандалить. - Хани, дорогая! Чем тебе не угодил… не угодила… что вы не поделили с этой куколкой?! Новый собеседник, очевидно был из той же породы, что Хани: из тех, за учебу которых платят родители, кто приезжает в университет на своей машине (каждый полгода, а то и чаще, на новой) и уезжает когда им вздумается, а «государственников» считают за некий странный и редкий вид зверюшек. Который, возможно, следует прикормить и приручить — кто-то из магистратуры прямо говорил, что и так знает все, что ему будет нужно, а здесь исключительно потому что отцу нужно подбирать наиболее перспективных сотрудников заранее… Но первой мысль была другая, потому что треугольное лицо с узким и почти безвольным подбородком скорее подошло бы девчонке, а длинная челка прикрывает выпуклый лоб очень удачно, потому что наверняка к тридцати годам катастрофически начнет лысеть, хаха. Интересно, отец у него лысый или нет, или не совсем? А потом уже остальное. А потом, ну, Данху всегда это тяжело удавалось, чтоб ответить как-то остроумно и сразу вовремя, а потом Данх ограничился тем, что огрызнулся: - Я не куколка! - И поднялся с примерочного кресла в полный рост, оказавшись выше оппонента на пол-ладони. - Не куколка, - согласился этот, дернув пальцами в тускло блестящих кольцах за рукав чужой куртки. - Точно не куколка. Хани, дорогая, почему твой, эм, друг, одет как бездомный? - Я не бездомный. И моя куртка, может, не новая, но абсолютно целая и очень удобная! Данх даже понадеялся, что получится поссориться и сбежать, но не получилось. Вместо этого новый знакомый прицепился как пиявка, неся всякую чушь про тряпки и их коллекции и ненавязчиво оттерев Хани, потащил дальше по этажу и заставил перемерить полтора, не меньше, десятка штанов, от дырявых джинсов до строгих брюк, и то и дело лез в примерочную, чтоб помочь, и отстал только когда Данх, собравшись духом, рявкнул: «Уйди!» Тишина воцарилась такая, что Данх даже решил, что этот, обидевшись наконец, ушел совсем. Надо только поаккуратнее вернуть штаны на вешалки и можно будет ускользнуть и из магазина, и из всего этого «Даймонда». Черта с два: это просто куда-то успела деться Хани, а новый знакомый просто сидел в телефоне . - Ну, наконец-то. Выбрал что-нибудь? - Нет! И мне все равно нечем за них платить! - И ладно. Вон те и вон те упакуйте! И серые! И "горный рассвет"! Из «Блю даймонда» Данх буквально вырвался, чуть не попал под машину на паркинге, и наконец-то в безопасном одиночестве упал на скамейку под фонарем. Как хорошо дышалось вкусным уличным воздухом даже здесь, когда мимо проносились машины! - Я уже почти потерял тебя, - треугольное-лицо с пестрыми пакетами в руках плюхнулся рядом. - Чего распсиховался так из-за тапок и пары штанов? - Потому что каждые из них — минимум три мои стипендии и я очень старался ничего не помять и не запачкать? Потому что не люблю торговые центры? Не люблю чужое внимание, потому что мне его и так хватает на работе и в аудиториях? Потому что от голода болит желудок? Потому что кто-то, кого я не знаю даже по имени, обругал подаренную родителями куртку? - Ладно, по порядку. Я — Кван с международного, аспирантура, и я приношу свои искренние извинения этой чудесной желтой куртке и твоим уважаемым родителям! Которые наверняка волшебники, раз наколдовали такую ку… такого чудесного тебя. А если болит желудок, то, может, пойдем поедим? Не хочешь общаться с людьми — можно взять что-то, что на ходу! Я бы, например, взял крепы со сливками… - А я — лепешку с жареным рисом с кимчи и курицей! Если новый знакомый Кван и перекосился лицом от упоминания «плебейской» еды, то только на полсекунды. - Договорились, пойдем, хватит сидеть! Уже не надеясь, что этот Кван вместе с этими пестрыми пакетами отправится своей дорогой, лепешку с начинками Данх купил под навесом у уличной торговки, и от всего сердца (ну, почти от всего, еще и посмотреть снова, как этот липучка будет морщить нос) предложил: - Угостить? - Нет-нет, спасибо, я не голодный! Долго уговаривать — много чести, а пахло так, что желудок снова запел о своем, о вечном. Что это была за лепешка — горячая, увесистая, истекающая соусом, а курицы туда торговка кинула не скупясь. - Это что, вправду так вкусно? - У мамы вкуснее, конечно. - Ну-ка, ну-ка! Данх думал, что Кван просто валяет дурака, и никак не ждал, что на самом деле полезет и откусит, и прожует, не делая страшного лица. - Съедобно. - Я же сказал, у мамы лучше. А с козлятиной — вообще пальчики оближешь и ум отъешь. - По-моему, острого соуса или приправ пожалели. - Потому что я такой попросил! Мне нельзя на пустой желудок есть острое. Между делом Кван снова отгрыз кусочек от лепешки. - Может, вернемся за еще одной? - Нет, мне вкуснее от твоей! Соус коварно просочился сквозь худой край и шмякнулся на один из пакетов из «Блю даймонда». - Надеюсь, брюки не очень запачкаются. - Папа всегда говорил, что новую вещь надо обмыть, чтоб лучше носилась и дольше прожила, но не так же! На почти-безвольном подбородке тоже осталась клякса, и Данх как-то бездумно стер ее рукой. Как если бы кто-то из братьев и сестер шел рядом, на ходу ел от его лепешки и испачкался. - Хани не позвонила, как она доехала домой. Она никогда не звонит. А водит так страшно… Кван, будто нарочно, снова испачкался, и сам подставил лицо: - Какой ты стал добрый и веселый, когда не голодный, Дэнни! В ответ он тоже смахнул какую-то мелочь с лица Данха, заодно заправив за ухо выбившуюся прядь, и ловко подхватил под руку, заодно перевесив на него часть пакетов. Так, пешком и за едой и разговорами они дошли до общежития, времени уже было за полночь, но вместо упреков про то, что нормальные студенты в потемках не шатаются, охранник радостно кинулся открывать двери и провожать до лифта: - С господином Хангту немного загуляли? Что такси-то не вызвали, столько плохих людей по улицам шатается! А на занятия Данх утром чуть не проспал после такой прогулки. Находился.