Сказка о Белом Лотосе

Не стоило учиться ей колдовству самой, без наставников, полновластной императрице Нюнг! Некому было предостеречь ее! Не стоило желать для себя слишком много, потому что хотела себе сына, прекрасного, как Белый Император, от такого же красивого отца. Нет большого труда в том, чтоб навести простенький морок, как в сказке: позабудет он все, чем жил раньше, а кого увидит первым он, очнувшись от своего сна, того и полюбит! Но не говорили в тех сказках, что и сама полюбишь его без памяти, глупая колдунья! Не желала ты, чтоб просил он золота и чинов — он и не просил, сама одарила, и золотом, и серебром, и розовым жемчугом, и белым нефритом, и шелком. Не желала, чтоб он хотел поселиться во дворце — так сама не желала теперь расстаться с ним. Пусть навечно останется — радует своей красотой, танцем и игрой на эрху, смотрит ослепшими от любви глазами не на корону — на саму Нюнг, никогда не знавшую настоящей любви, только служение... А у стен во дворце всюду глаза и уши — и пошел слух, что грядут перемены, великие или страшные, видели во дворце призрак Белого Императора! Смеялись над видевшими, мол, меньше надо пить вина и не курить дурманной смеси, неся службу. И меньше верить бабкиным сказкам! Но что промелькнуло там, у края крыш? Кто бесшумно ступает? - Скорее! Убийца там! Убийца пробрался в покои госпожи императрицы! Вся жизнь промелькнула перед глазами Нюнг — окружен ее дворец со всех краев! Не хотелось расставаться с прекрасным, как Белый Император, юношей, а теперь — придется расстаться с собственной головой. Неверность — тяжкое преступление! Император умеет быть зол, и если разрешит ей умереть — это будет высочайшей милостью, на которую всерьез можно не рассчитывать. Но смеется юноша: - Это мы еще посмотрим! Куском черной тряпки закрыл он свои волосы и куском черной тряпки — лицо: - Эй, не подходите! Прочь с дороги все! Или смерть вашей императрице! Невдомек никому из стражи и самому императору невдомек, что ужас на лице прекрасной императрицы Нюнг — не оттого, что столкнулась с убийцей и не от острой стали у шеи, а оттого, что увидела собственного мужа и его солдат! Стража отступила на шаг-другой, ведь порубить убийцу на мелкие куски они порубят, но прежде он точно убьет госпожу! А император — что ж, может, он и предпочитал развлекаться стихосложением, но его учили всем искусствам, в том числе стрельбы, и, говорят, еще в юности превзошел он собственных учителей. Никто не предполагал, что из-за щитов собственной стражи именно он своей стрелой сразит убийцу, тайком пробравшегося в покои! Слава императору! - Слава императору, - одними бледными губами прошептала императрица, стоя над упавшим у ее ног юношей, прекрасным под своей черной повязкой, словно Белый Император… Уничтожь его тело поскорее, чтоб стража не успела коснуться, чтоб таким он и остался в посмертии! - и вот уже масляный светильник летит на пол к «убийце», и вспыхивает тело и пол вокруг! Верно, сильно напугана была императрица… Верно, от пережитого ужаса захворала на месяц, в бреду припоминая Белого Императора, а призрак с тех пор и не показывался. Должно быть, говорили слуги, желал Белый Император предупредить о готовящемся покушении, а как не состоялось оно, так и успокоился, вернувшись к себе на небеса… Прошло время - и пошло все почти по прежнему. Император и императрица каждый в своих покоях, только, верно, жалея пережившую кошмар Нюнг, император больше ни разу не звал ее служить. Все так же в часы покоя он тосковал, любовался луной и парком, маялся бессонницей и глушил ее вином и дурманной трубкой. Все так же проводила свое время императрица в уединении, словно похоронив свою красоту над чтением прадедушкиных книг. А когда весной снова зацвело лотосами большое парковое озеро, решила — пора! Лотосом прорастет ее любовь обратно в мир, главное — знать, как позвать. Знать, какие слова обладают волшебной силой, какие знаки начертить на листе готовящегося зацвести лотоса, и на что приманить дух в выращенное в корнях лотоса новое тело. Будет снова с ней ее любимый, прекрасный, словно Белый Император! Но обычный император, не Белый, снова оказался на пути и все испортил! Истерзанный своей глупой тоской, проводил он время на берегу того же озера! Он и увидел огромный цветок белого лотоса, расцветший среди ночи и сияющий изнутри, и кликнул кого-то из дремавших лодочников, чтоб отвезли рассмотреть чудо поближе, а потом, а потом этот коронованный пьяница и вовсе попытался цветок сорвать! Каково же было его изумление, когда оказалось, что цветочный стебель, легко отломившийся под его рукой, словно рос из живого тела, и вот держит он за руку чудесного юношу с волосами словно лепестки белого лотоса, прекрасного, как Белый Император. - Кто ты? - изумился он. - Не знаю. - Как оказался в дворцовых озерах? - Не помню. - Как тебя зовут? - Никак не зовут. - Останешься со мной во дворце? - Останусь. Нет большого труда в том, чтоб навести простенький морок, как в сказке: позабудет он все, чем жил раньше, а кого увидит первым он, очнувшись от своего сна, того и полюбит! Но не говорили в тех сказках, что не свою спасительницу, вернувшую его обратно, увидит он первым, а собственного убийцу! Кван не стал отпираться, что в самом деле вызнал адрес и послал подарки матери от имени Данха («А про это у нас уговора никакого не было!»), зато устроил форменное представление для всего корпуса — бегал кругами и орал «Денни, только не бей!». Так, что Данх сам был не рад, что затеял все не с глазу на глаз, а прямо где встретил. Когда оба набегались, то упали на скамейку под столетним огненным деревом. - У тебя щеки как эти цветы! - Прекрати говорить такие вещи, и ты не говоришь даже, а кричишь. Когда поеду на праздники к родителям помочь с огородом, то расскажу им, что это все - твоя работа! - А хочешь, я поеду тоже? А давай поедем вместе грядки полоть! Я сам им расскажу! Расскажу, как решил помочь твоей чудесной маме, которой так тяжело с еще четырьмя детьми! - Кто тебе?.. И у нас мало места для гостей, приедут бабушкина сестра и ее дети! - Я буду спать в твоей комнате, а давай в одной кровати? - Кван, хорош. - Ты тоже. Надевай почаще эти брюки и волосы распускай. Кван говорил всякую ересь, между делом повиснув на плече у Данха, будто собрался сделать селфи, но забыл или передумал, зато притерся немного колючей щекой, и теперь точно вся кровь, что не успела прилить к действительно красному лицу, прилила к упавшему в желудок сердцу. А может, дело было еще и в запахе, который сопровождал Квана, легкий и сладкий, и смешанный с его теплом и с терпкими нотами пота… Даже сидеть становилось неловко, просто сбежать из цепких рук Квана не очень получалось. Или не было предлога. Или не очень-то и хотелось, а чего хотелось на самом деле — это пугало самого Данха до чертиков. - Я серьезно. Мне придется везде пробиваться самому, только своими мозгами, потому что пробиваться чем-то другим — это и неправильно, и ненадежно, и противно. А ты, ну, немного из другого мира, один из «золотых» и наследник целой империи… - Империя, сказал тоже. В смысле сказал красиво, спасибо, и не подумаешь, что про сеть супермаркетов. А вот за все остальное можно и лицо разбить, между прочим! - Вопреки собственным словам, дурак-Кван охренел окончательно, потершись носом о чужую щеку. - Если есть деньги, то не значит, что я жру и гажу на золоте и привык все понравившееся получать в свою кровать по первом щелчку пальцев! И может, всю жизнь жду кого-то, кто увидит за всем этим только меня. - И увидит, и полюбит без памяти… У меня мама и две младших сестры. И две близко живущие бабушки. И бабушкина сестра, и тетя. - И? - И очень маленький дом с очень хорошей слышимостью, особенно когда для бабули Ким, она немного глухая, телек включен на полную громкость. Как ты думаешь, сколько сериалов с таким сюжетом я волей-неволей пересмотрел и переслушал? Кван захихикал куда-то в висок: - Почти все или все? Где хозяин запал на горничную, или шеф окучивает свеженькую секретаршу, у которой не только ноги от ушей, но и красный диплом, только нафиг оказался не нужен... Ужасно! Блин, а щас будет еще ужаснее — сюда Хани прется! Давай смотаемся, а? К Хани он относился как-то по-дурацки. Наверно, все «золотые» так себя вели — в лицо называть дорогой и другими приторно-глянцевыми словечками, целовать воздух у щеки при встрече, а на деле всячески провоцировать на зависть, собирать и распускать сплетни, а за спиной привычно желать какой-нибудь пакости или просто сдохнуть… Ладно, это было больше по рассказам Хани, и Кван на этом фоне был гораздо приличней, ограничивался обычно «Ну вот, опять она!» и просто старался сбежать от красивой девушки, словно от прилипчивой и страшной одноклассницы. А Хани налетела, растормошила, потащила покататься на ее новой машине без крыши, и с трудом удалось уговорить ее гонять не по городу, а куда-нибудь за город, потому что водила она безобразно, будто на автогонках… На выезде — взяли закусок и чая, а уже за городом, на горе, расположились у края целой рощи цветущих огненных деревьев. Хани запросто швырнула на землю пушистый розовый плед, который явно не предназначался для валяния по грязи: - Не думала, что организуется пикник, но не сидеть же нам теперь на голой земле, да, Дэнни? По всей опушке даже в будний день то там, то тут расположились такие же компании, в основном парочки или семьи с маленькими детишками, наверняка в выходные и в праздники тут вообще будет толпа. Так Кван и здесь ухитрялся мимоходом то приобнять, то погладить по колену, так, что сидеть под деревьями и любоваться с горы на настоящее зеленое лесное море было неловко — а Хани положила голову на колени к Данху и даже с места на место уйти бы не получилось. «Вот ведь свалились на мою голову!» - думал Данх, перебирая красиво покрашенные и тщательно налаченные девчоночьи волосы и привалившись спиной к Квану, который, радостно обнаглев, на всякий случай еще прижал покрепче руками, дыша в ухо и снова начиная свои дурацкие хихиканья, если Данх пытался отмахнуться от невесомого поцелуя… А вообще — посидели неплохо. Тем более что к праздникам погода начала стремительно портиться. Для начала — просто тучи и не сказать чтоб сильно тепло. И даже праздничный парад под вопросом, потому что обещали дожди, но что там обещанные дожди, если парад обещан раньше! Данх, конечно, думал, что отменили бы — уехал бы домой раньше, вместо чтоб с остальным народом маршировать по улицам, да и спортивный праздник в Центральном парке хорош только тем, что для учащихся организовано праздничное угощение… Но прошло все неплохо. Вообще-то на все эти праздники и мероприятия гоняют первые три курса, а старшаки предпочитают слинять при первой возможности, и Кван Хангту посреди этого дурдома оказался как одинокий куст посреди рисового поля. - Я никогда не бывал, мне же интересно! - отмазывался он. И вправду — он маршировал и бегал вместе со всеми, и даже прибежал одним из первых, а уж к столу прискакал шустрее некуда. Так он умудрился наделать еще и сотню фотографий, и потом, когда сидели с чаем и горкой мичагхо с разными начинками, накидал в сеть, хвастаясь, что никогда так не веселился и что пусть все, кто не пошел, им завидуют. И на всякий случай ловил Данха за руку, чтоб не потерять в толпе. Или чтоб Данх от него не сбежал. Или просто за тем, чтоб тихонько-легонько под столом гладить большим пальцем по чужой ладони, чтоб от этого кружения мурашки расползались от руки по всему телу и постепенно сползали все ниже. - Прекращай свои провокации! - А что я такого делаю? Зато улыбался Кван всем своим тонким ртом, зубами, явно правлеными о брекеты и нещадно отбеленными, детскими ямками на щеках, что кто-то из девчонок восторженно пищали, какой же красивый и щелкали камерами. - Ты меня провоцируешь, вот что ты делаешь! - Ну, если что, готов лично явиться к твоим родителям и отбить перед ними столько поклонов, что во всех храмах боги обзавидуются! Девочки, а нас вместе щелкните! И мне скиньте тоже, а то у меня руки заняты, а у Дена они не из того мес… Эй, ты меня задушишь! Еще сотня фотографий пришлась на уборку после праздника, когда дружно дурили, изображая летающих на вениках волшебников, а староста кибернетиков вообще отжигал с кастрюлей на башке. А сразу после фейерверка, будто терпеливо дождавшись окончания, хлынул ливень, и такой, что Центральный парк едва ли ни за минуту превратился в болото под множеством торопливых ног. Данх и Кван даже не очень слышали друг друга, и теперь уже точно был повод держаться за руки, чтоб не потеряться в сгущающейся темноте. Потому что это только в сериалах бывает ужасно романтично — гулять вдвоем под дождем. А под ледяным дождем, особенно когда зонтика никто не взял и куртки моментально стали насквозь мокрые хочется только одного — добежать под крышу! - Нам уже рядом! И снова не было ни возможности, ни желания рассмотреть снаружи дом. Только на крыльце уже присвистнуть: замок на отпечатки пальцев! Офигеть, как в кино! А внутри — да, тоже как в кино. Красиво, просторно и даже почти по-нежилому, как в дорогом мебельном магазине. Хром, пластик, металл, хай-тек. Или как в больнице, потому что невероятно много белого цвета… - Я же испачкаю сейчас все! - Значит, что можно — оставляй прямо тут, и пошкындали в ванную греться! - С ума сошел? - Ты бы свое лицо видел! Будто заранее простился с мамой, папой и девственностью! Пошел-пошел, прямо и налево гостевая будет! Вытащил выданный «в награду», как всем убиравшимся, одноразовый контейнер с чем-то, оставшимся со стола, который Кван, не отказавшись, покорно закинул в рюкзак: - Будем греться, будем ужинать. Мало будет — попрошу приготовить… Или пиццу закажем, или курицу, хочешь? Кто опоздает, тот лох! И с хохотом ускакал куда-то вглубь дома, оставляя на белом полу мокрые следы ног. А «прямо и налево» действительно оказалась ванная, просторная, будто комната в общежитии, и из кранов вода лилась не чуть теплая, а очень даже горячая. Можно было почти что заснуть, если долго просидеть в тепле среди вкусно пахнущей пены — будто «шоколадный» шампунь, как в детстве баловала мама… А можно сидеть, подобрав коленки и с новой порцией самокопания, потому что все эти тисканья и гулянья за руку вещь очень даже однозначная. И потому что хорошо, что сегодня в парке сидели за столами, потому что тело реагировало на тисканья и возню очень даже однозначно — ему это нравилось. Ему было приятно. Данху было страшно до чертиков. Данх подумал, открыл защелку на двери, снова подумал, закрыл, и собрался залезть под холодный душ, когда в дверь тихонько поцарапались: - Я тебе тут сухое принес, возьми. А то простудишься. И, судя по удаляющимся шагам, просто ушел. И непонятно, слава богам или почти обидно. Безразмерные толстовка и шорты пахли все тем же средством для белья, были восхитительно сухими и мягкими, будто пух. И тапки, чтоб не ступать на пол только что согревшимися ногами. Не очень-то для гостей костюм, совсем не для гостей. Это к соседям за солью или добежать вечером до лавки, потому что в том же виде, как шататься по дому... Хозяин звал откуда-то: - Ден, ты там выплыл наконец? Ужинать пошли! Сам он, кстати, был не лучше, потому что те же шорты и тапки, только вместо толстовки старый балахон «леопардовой» расцветки. А вот сидеть и ужинать в теплой кухне, пока на улице гремит и по оконным стеклам будто целая река - это было что надо. Да, наверняка в доме у Квана была какая-то прислуга, но Данх ни разу не видел и не слышал, так что будто по волшебству появились и доходящий куриный бульон на плите, и сладкие мичагхо кто-то поставил в электропечку, а еще лапша с соусом была не быстрая, а настоящая, домашняя («Нам понемногу, зато поровну!»). И чайный прибор ждал своего часа: под большим чайником горела свеча с тонким ароматом, были разложены по подносу коробки с чаем… - Я бы предложил вина или соджи, но ты не пьешь. Или немного будешь? Здесь, в кухне, тоже царил белый цвет, но большой стол был деревянный, полированный, старый, стояли свежие сезонные цветы в керамической вазе, и именно здесь попалась на глаза фотография — на фоне школьной таблички стоял бледный некрасивый ребенок с острым личиком, одетый в форму. - Первый день в школе. Было ужасно. Я был совершенно дикий и не привык к такому количеству народа. - Но ведь это вроде уже средние классы? А младшие? - Когда стало можно, я учился дома, все учителя приходили, даже инструктор по фитнессу, и все говорили, что я слишком умный для своего возраста. Наверно, именно поэтому еще тяжелее. Эй, ты только не подумай, что отец был псих, державший меня взаперти! Не то чтоб Кван совсем уж не был в курсе, что такое личное пространство, но рядом с Данхом как-то очень лихо его сокращал, если была возможность. - Во. У меня в праздник петарда прямо в руках взорвалась. Слева на щеке у него и вправду была россыпь мелких оспин, поначалу простодушно принятых Данхом за следы от подростковых прыщей, только, пожалуй, эта россыпь была сильно давняя, такая же загорелая, как и остальная кожа. - Больно? - Не помню. Такое бывает, когда дети сильно пугаются. Забывают сразу и все, чтоб их не перегружало, так отцу в клинике объясняли. Лет до восьми, до самой этой петарды — вообще почти ничего, и потом долго темнота. Боялись, что вообще слепым останусь. - Извини! - Данх осторожно потянулся обвести пальцем эти оспины, запоздало спохватившись о том же личном пространстве, зато оппонент обрадованно поймал его за руку, шершаво целуя в ладонь. Наверно, чтоб скрасить образовавшееся дурацкое молчание и чтоб разговор и действия не свернули так сразу и совсем не туда, Данх выпалил: - А мои меня усыновили! Такая история вышла со всем с этим! - Ого! - Они прожили три года, а детей — нет, бабуля Ким маму просто запилила, чтоб непременно съездили в храм в Якху, мол, тамошние монахи особенно святые и чтоб непременно их благословили… А пока ездили, то погода испортилась, река поднялась сильно и у нас даже нижнюю часть за укрепления подтопило, а там дома сплошь старые, что-то обвалилось, всей деревней ходили разбирать. Там один уже давно не то нежилой, не то хозяева давно уехали и сдавали всяким мутным вроде не то контрабандистов, не то бандитам, даже не трогали бы, а мама услышала, что ребенок плачет, так меня и нашли! Бабуля Ким, говорят, скандалила, потому что после наводнения и денег нет, и самим бы прокормиться, а мама послушала и как с цепи сорвалась, мол, неделю назад молились с отцом, а теперь - не надо! Ну, то есть, документы сделали потом, и в полиции оставили заявление, вдруг ищут или краденый и работорговцы бросили, но тогда по всему северу из-за наводнений и бездомных осталось много, и детей, так что никто не стал возиться, чтоб в приют отвозить. Взяли — и хорошо! - Мы потом тоже кого-нибудь сможем усыновить. - Дурак?! - Дэнни, но я же сказал, что потом! Коварство хозяина было просто несоразмеро. Только вот вроде бегали и голосили, и Кван нес всякую ересь, а вот на секунду остановился, дав подножку - и уже оба валяются на тахте, и орать и дурить не хочется. Кажется, с самого начала, когда согласился забежать посушиться, к тому и шло. Чтоб валяться, тискаться через одежду, неловко сталкиваться то носами, то зубами, перемешиваться слюной, дуреть, лезть руками под леопардовый балахон и отдергивать… - Нет, стой. - Я что-то делаю не так? - Просто пока не надо! Правда! Кван даже отодвинулся и даже прекратил дурить. - Я что-то не так? - Нет же. Ты ни при чем! - Ты, это, можно спросить? С тобой ведь никто раньше? И никто с тобой точно ничего плохого не делал? - Никто. - Никто и никогда… То есть, поэтому и шугаешься? Ну дела! - он сел, обхватив руками голову. - Блин же. Но ты ведь останешься? Или хочешь, машину вызову, чтоб не ждал под дождем автобуса, но лучше останься все равно, а? Ты же у меня уже ночевал после смены! И тебя одежда еще не высохла! - А дальше мы или напьемся и по пьянке все равно займемся кое-чем. Или ляжем в отдельных комнатах, но ночью я услышу, как ты во сне рыдаешь от кошмаров прошлого, и приду успокаивать и жалеть, чтоб нечаянно уснуть… - Бабулины сериалы? - Ага. - А давай я принесу меч из отцовской коллекции, чтоб положить между нами? Как в историческом? - Он собирает оружие? - Не то чтоб собирал, но что-то все равно без дела… Пошли! - Собирал? А теперь?.. - Сердечный приступ четыре года назад. А теперь я оставил, потому что его... «Коллекция» оказалась декоративным новоделом, поэтому совсем точно «как в историческом»; Данх начал объяснять принципиальные отличия, но его здорово сбивали с мысли, потому что когда тебя целуют уже по-настоящему, в ответ тоже хочется не рассуждать, а целоваться. Ну и вывинчивать из стены крепления, на которых все намертво прикрученное красиво висело над камином, стало лень. А до утра, конечно, сползли от разных краев кровати друг к другу, потому что так было и теплее, и гораздо приятнее — с дыханием у плеча, сбившимся одеялом, и дремотным смешком в ответ на «У тебя ноги шерстяные, щекотно!». Мама позвонила с самого раннего утра, и это было оглушительно. Хотя говорила в телефон она гулким шепотом: - Данхду, солнышко, ты не езди, в новостях сказали, дороги плохие, столько аварий за ночь! Отец говорит, просто каток. Тут так льет, что все равно ничего копать в эти выходные не будем… Спите, что ли? - Ага, спим. - Ну и ладно. Кажется, мама о чем-то все равно догадывалась, но деликатно не стала торопиться с расспросами.