Сказка о Белом Лотосе

Прекрасный юноша, юноша-белый лотос с белыми волосами, совершенно очаровал императора. Пронырливый, словно демон ночной: только загрустить надумает император, тотчас он окажется рядом. Развлечет смешной историей, порадует танцем или игрой на эрху, позовет кататься на лодке по озеру или любоваться цветущими лотосами — и снова император забудет свою грусть. И забудет про трубку с дурманом, забудет про вино, поднимется на рассвете — а голова ясная, будто и не к полуночи в свои покои вернулся, хоть стихи слагай, хоть с поспешными делами разберись. «Исцелился от своей тоски император!» - говорили одни. Прежде главное было — ничем императора не разозлить, потому что злой он становился хуже сорвавшейся бешеной собаки. Прежде император иногда с половины совета мог уйти, махнув рукой, мол, разберитесь без меня, то будто с открытыми глазами заснет, глядя в окно, — и высшие чиновники, понятно, разберутся так, чтоб и себя не обидеть, а нынче, будто подмененный, во все старается вникнуть, двадцать раз переспросит, чтоб докопаться. Уж лучше бы так и сидел на троне злобной живою куклой! «Зря говорили всякое про прежнего императора, нынешний-то — вылитый дед будет! Хитрый демон с белыми волосами совсем его под себя перекроил, вот увидите — скоро-скоро и в совет пролезет, все тогда ему кланяться будем!» - змеями шипели другие. Гарем свой император и прежде редко оделял вниманием, императрица смотрела на наложниц как на грязь под ногами, и теперь все девушки присматривались к беловолосому юноше-лотосу. Ну как и вправду всякое напрасно про прежнего императора говорили, и этот-то в деда пошел. В сказку про белый лотос никто не верит, но где подобрал его господин — не наше дело. Глупый иногда, что дитя, этот подобрыш-Лотос, но чтоб злость сорвать даже камня не пнет. «Надо приготовить подарков этому Белому Лотосу! Потому что дождемся мы часа - подвинет он императрицу с насиженного места, ох подвинет! Если ему угождать, то он и нас не забудет своими милостями. Вот тогда и заживем!» - так мечтали третьи. Таков он, дворец, что снаружи краски и золото, а внутри — чернота, злость и зависть, клубком легли тьма и злость в душу прекрасной императрицы Нюнг. Болели ее глаза от того, как видела императора, обнимающего беловолосого юношу, прозванного Белым Лотосом, прекрасного, словно Белый Император. Слышала, что за песни слагает император в честь нового возлюбленного — и оглохнуть хотелось, а когда слышала, что императорский возлюбленный отвечает — хотелось вовсе умереть, потому что не императору должны предназначаться эти речи! Не на императора должен смотреть ее юноша-лотос своими влюбленными глазами! - Дождемся мы все однажды таких «милостей», императрица, — еще трижды по три жизни не забудем! - шепчут со всех краев важные чиновники. - Этот «лотос» того и гляди полновластным хозяином тут станет, если ему крылья не подрезать! Нужно действовать быстро! С быстрым действием нет вопросов — в дедушкиных книжках есть описание самых разнообразных ядов, часть из них способна сварить или добыть даже бестолочь вроде одной из младших жен, четырнадцатилетняя плаксивая дурочка… Есть яды медленные, а есть такие, что никто не примет их за яд. Примут за заразную болезнь, примут за укус ядовитой змеи, за застарелую сердечную слабость. И никто никогда не узнает. Никто не узнает, отчего умер император. А вот Лотосу следует знать, кто в действительности его хозяйка, кто его сюда позвал и кто помог пробудиться после смерти! Что же ты, не узнаешь? Смотришь мимо, а было время — когда смотрел не отрываясь! Смотри, милый, тебя из озера достали без единой ниточки на теле, но на шее твоей был медальон из белого нефрита, будто половинка узора… Угадай, у кого вторая?! Узнаешь? Смотри, твое тело без единого шрама, потому что кто не позволил осквернить уродством твое посмертие? Я не позволила! Вспомни меня, вспомни, вспомни, а императора — забудь! В тот же миг Белый Лотос вспомнил о прошлом, но вспомнив — лишь поклонился императрице: - Как мне забыть, кого я люблю! Эти слова слышал император: нес он в подарок к вечернему празднику драгоценную шпильку с чудесно сработанными цветами лотоса, но так и застыл на месте, только сжал свой подарок так, что серебряные цветы своими краями прорезали императорскую ладонь до крови. На весенний праздник веселили императорскую семью и императорский двор красавицы танцовщицы, ловкие жонглеры и фокусники, искусные музыканты, но грустной сидела императрица, а император как и в прежние времена больше смотрел в чашку с вином, чем вокруг, но пил он без радости и потому становился только злее. И только когда чудесный музыкант с эрху завел свою волшебную мелодию, подняла глаза прекрасная Нюнг, но и злой от выпитого вина император тоже поднял голову: - Ты измены пожелала, императрица, или просто смерти? Так будет тебе смерть! - и выхватил меч у одного из стражников, но беловолосый музыкант, чудесный Белый Лотос, будто полночный демон в одном прыжке пролетел, чтоб встать перед императором, не позволяя замахнуться. Зато увидел, как в ответ замахнулась императрица — и будто в танце, крепко обняв возлюбленного, развернувшись, шагнул сам под этот замах, шеей попав на лезвие меча и спиной поймав отравленную шпильку. Ту, что предназначалась императору. В тот же миг, будто очнувшись ото сна, верная стража подняла свои луки и острие первой же из выпущенных ими стрел без промаха вонзилось в сердце покушавшейся императрицы. В ужасе попадали под столы гости, чиновники и их семьи. Только в волшебных сказках такое бывает, чтоб в самый последний миг явился мудрый волшебник или святой монах с напитком жизни во фляге. А здесь едва хватило перевести дыхание — и вместо веселого праздника и радостного смеха наполняют дворец страх и боль. И прекрасный юноша-лотос, что еще минуту назад восхищал всех своею игрой, теперь умирает на руках у императора, и даже с перерезанным горлом успев шепнуть: - Как мне забыть, кого я люблю! Дождливое утро в выходной-праздничный день, и чтоб никуда не ехать с утра пораньше — это отличное утро. Ленивое утро, чтоб просыпаться по-настоящему поздно, чтоб медленно повернуться на дыхание у шеи, попасть губами на губы, такие же опухшие от сна и от вчерашних вечерних «упражнений», и немного шершавые после вчерашней беготни на холодном ветру. Кван, разумеется, не очень-то жаждал отпускать — ни из кровати, ни в общежитие, руки при себе тоже не держал, но и на «Убери!» реагировал. Только канючил, складывал руки котьвьими лапками и хлопал своими глазами, похожими на две переспелые черешни: - Ну на чуть-чуть! Потискаемся только! - Тебе проще дать, чем объяснить, что не хочешь! - Правда? Дашь? - Нет, - ответил Данх голосом мультяшного огра и пошел искать свои шмотки. За ночь неизвестно чьими добрыми руками все оказалось и отчищено от вчерашней парковой грязи, постирано и высушено, будто по волшебству сложенное аккуратной стопкой на столике в ванной. Даже стыдно, потому что постиранным было и белье, потихоньку заброшенное просто посушиться. - Тебе помочь одеться? - Нет. И со мной нельзя как с девчонкой. Хозяин дома насупился: - Я не как с девчонкой! Я бы точно так же сказал, если бы тут оказался кто угодно! И просто не знаю, как еще! И почему ты от меня шарахаешься, кроме того, что никогда и ни с кем! - Потому и шарахаюсь. Чего Данх не ожидал, что этот время от времени громкий и довольно придурковатый временами «золотой», поймает его за обе руки, чтоб лбом ко лбу, и вместо очередной веселой глупости полушепотом ответит: - Да понял я уже, понял. И буду ждать хоть всю жизнь, хочешь? Иногда кажется, будто я тебя знаю уже тыщу лет, это такая ерунда — потерпеть еще немного! Только ты тоже дождись меня, ладно? Мазнул ртом по скуле, и, кажется, не остановись сейчас — и никому не придется ждать, но Кван, подтянувшись на цыпочках, невесомо тронул в лоб: - Одевайся. Посмотрю, что у нас с завтраком. На завтрак были будто на красивых фото в соцсетях и каша с фруктами, и тосты и штук пять топингов к ним, и пахучий кофе из фырчащей машины… И скорее раздосадованный, чем злой, Кван, ругающийся: - Хани, поганка, была здесь! Приперлась с самого утра! - А она-то тут что забыла? - А вот хрен ее знает! Зато как бы язык не распустила, напридумывает себе… - Она ж вроде не любит сплетничать. И я уже оставался у тебя после смены! - Ага, только не на ночь и трусов на батарее не бросал. Вот ведь черти принесли. Тыщу лет ничего ей тут не надо было, и вдруг. Кофе на какое-то время перестал быть таким вкусным, а клубника в каше показалась откровенно кислой. - Хани не такая. И мы же ничего не делали! - Я не спорю, но все равно, как бы оно боком не вышло… Люди завидуют много и болтают много. - Это будет сильным ударом для твоей «империи»? - По моей чему-чему? Да мне что, пока у меня деньги, то все будут улыбаться и кланяться, а в общаге и в универе всяких шутничков и придурков хоть не тем местом жри, тебе-то что тогда? - Спасибо, что беспокоишься обо мне. - Данхду. Если что-нибудь кто-то про тебя даже просто скажет, ты ведь скажешь мне, ладно? И телефон с зарядником всегда носи с собой, договорились? На всякий случай! А может, поживешь тут, пока все утихнет? - Тогда оно точно не «утихнет». Что ты бегаешь, будто там уже нам выговор за аморальное поведение и общественные работы впаяли? Во-от. Это же наша Хани, не кто-то чужой! - Ладно. Но телефон не бросай у себя. Машину вызвать? - Забей. Там уже не поливает, я даже пешком пробегусь. Насчет «не поливает» Данх оказался почти прав, все, похоже, уже вылилось, и в воздухе висела просто густая похожая на туман холодная морось, будто зимой. Закапало уже на полдороге, и, к счастью, как раз хватило времени нырнуть в гостеприимно распахнутые двери круглосуточного супермаркета, прежде чем продолжился ночной ливень. Данх успел и рассмотреть обложки журналов в витрине, и прицениться к скидке на фрукты, и три раза прослушать объявление про просьбу подойти к какой-то машине ее владельца, прежде чем зацепился взглядом за автомат для печати фото. С этим дурацким телефоном было не только полно удобств, но и сплошные неприятности — совсем недавно вместо чтобы отправить Норе, Данх нечаянно стер целую кучу фотографий. И теперь, благо немного мелочи в карманах валялось, подумал — а почему бы нет? А то вдруг в следующий раз сотрется еще чего-то, кривое и дурацкое, все равно же жалко! И самое первое фото, горячее и пахнущее принтером, с разного размера головами и с перекошенными глазами, как раз хорошо уместилось подальше от дождика во внутренний карман. До позднего вечера Данх просидел над учебниками — благо паршивая погода не располагала дышать весной и гулять - и почти забыл, что там и кто возмущался утром, но около одиннадцати по внутренней связи внезапно достал комендант: - Сенехда, спустись-ка! И побыстрее! Данх даже наивно подумал, что это просто Кван решил заехать. Ну, может, Хани. Навряд ли кто-то ради смеха решится влезть и поприкалываться с вахты… Но, конечно, совсем не рассчитывал увидеть в атриуме полицейского. Серьезных проступков Данх за собой не помнил в принципе, из мелких самыми крупными были потерянная библиотечная книга и вкусная локва из чужих палисадников; над правильностью Данха посмеивались однокурсники, большинство из которых, конечно, только делали вид, но и случались такие, что не брезговали мелким хулиганством или кражами, особенно в подпитии, а кто-то, по слухам, «баловался травкой»… Но ни про какую травку или угнанные скутеры речи не шло: - ...возможно, вы были последним, кто общался с исчезнувшим господином Хангту. Кроме, разумеется, его жены. - Его — кого? - кажется, даже пол под ногами слегка завертелся. - Нюнг Уинна Ханцзи-Хангту. Но она сейчас не в том состоянии, чтоб что-то прояснить. - Нюнг Ханц… Хани? - В соцсетях она именно так себя и называет. В жизни, очевидно, тоже. Так что вы расскажете? От лампы «дневного света» в помещении вахты было еще неуютнее, чем от полицейской формы человека напротив и торчавшего (и явно гревшего уши!) где-то в дверях коменданта. Кажется, все, кто слышал Данха, прекрасно понимали, про что именно он недоговаривает, рассказывая, как вчера вечером забежали посушиться, а в итоге как-то само собой вышло, что еще и пожрать, поболтать, поиграть немного в гонки на большом экране, переночевать, снова пожрать и наконец, свалить, потому что пора и честь знать… А что именно случилось прояснить удалось мало — кроме того, что Хани со множественными травмами в первой половине дня подобрал на пригородной дороге патруль. Машина ее нашлась абсолютно искореженной под горой в деревьях. Хозяйка машины без конца повторяла, что убила его - «его» - это Квана Хангту, ее мужа, они вместе уезжали утром кататься, но господина Хангту или его тела пока что нигде не найдено... - Навряд ли тут что-то, кроме шока после аварии, но — они часто ссорились? Выясняли отношения? Они были женаты уже пятый год — отец Хани быстренько добился для дочери эмансипации, но, разумеется, дело не шло о безумных чувствах или последствиях подростковой любви. У родственников гораздо больше свободы для передачи средств внутри семьи, меньше налогов, а движения финансовых потоков в корпорациях обеих семьей были колоссальные. Это глупому Данху пояснили будто вскользь, после чего снова начались уточнения: - Никто из них двоих не говорил о разводе? - Нет. Они и не говорили, что живут вместе. - «Они» вместе и не жили. Это скорее уж «жили» корпорации, и развод грозил бы финансовыми потерями. Правда, обеим сторонам. Так они ссорились? - Да нет же! Кван ее, ну, Хани, он точно никогда ничего про нее не говорил! Скорее как к младшей сестре относился. Потому что младшие иногда достают, но все равно свои же. - А что думают по этому поводу младшие — непоняно. Что понял или не понял человек в форме, это неизвестно, но обещал еще поговорить — и это пробрало неприятным морозом по спине. Когда он ушел, то Данх немного выдохнул, а вернувшись в комнату, первым делом набрал Квана. Поздно, конечно, но они все равно оба были совами… Абонент был недоступен. И на следующий день тоже. Как до этого следующего дня дотерпел Данх — еле-еле. Учить не получалось, спать тоже почти не получалось, потому что или казалось, что кто-то там за дверью и стучит, то сквозь сон слышался звонок, но просыпался — и бесполезный телефон смотрел на него в ответ черным спящим экраном. «И телефон с зарядником всегда носи с собой, договорились?» Абонент был недоступен весь день и всю ночь, а наутро с незнакомого номера незнакомый голос назвал адрес: - Приезжайте к двум часам для опознания. Это было огромное здание из стекла, бетона и железа, и, бело-голубое изнутри, оно пронзительно и тревожно пахло дезинфекцией. Другой «человек в форме», ждавший на ресепшене, кивнул: - Пойдемте. А уже в лифте предупредил: - Зрелище не очень, просто вылетел из кабриолета. Голова и лицо повреждены сильнее всего, и, видимо, успели потрудиться хищники или птицы. Родственники скоро будут. Вы виделись одним из последних — вы просто посмотрите на вещи… Красная кофта с так и оставшимся с завтрака пятном джема, точно не принадлежала Квану, потому что рукав и вся правая половина были пропитаны черно-бурой дрянью. Грязь? Кван, конечно, бывает неряха, точно не оделся бы в грязное. Пижонские часы с так и не запомненным названием — да их кто угодно может купить такие же! Джинсы и ботинки — их миллионы у всех, тоже могут быть одинаковыми! А под грязью и настоящий цвет может быть любым! Футболка с серой глазастой мордой анимешной зверюшки, про которую Данх сказал, что моей младшей сестре бы понравилось. - Таких ведь бывает сколько угодно! Это всего-навсего вещи. - Опознание тела — как правило, достаточно родственников. - У него отец от сердца четыре года назад умер. - Господин Ханцзи. И домашняя прислуга. Есть еще и генетическая экспертиза, материал от тела уже отправили. - Это правда может быть не то тело! Там наверняка чужой кто-то! Пожалуйста! - Пусть идет, - прошелестел от дверей надтреснутый голос, и Данх едва узнал в сгорбившемся старике под руку с непонятной теткой в сером (видимо, просто сопровождающая) господина ректора. - Что с Хани?! Состарившийся и будто догнавший возраст господин ректор покачал головой: - Думали, просто сильное сотрясение, а ночью было кровоизлияние в мозг. Не знаю. Дышит иногда сама, иногда нет. - Господин Ханцзи, пойдемте, - вздохнул полицейский, и снова повторил про хищных птиц и что там все плохо. И не соврал. Это точно не могло быть Кваном. Это, ну… Там даже лица почти не осталось, все было прикрыто черной пленкой, крохотный край левой щеки с несколькими старыми оспинами мог быть чьим угодно. Правда, это совсем не Кван! Кто-то из больничных работников, очевидно, выволок Данха в коридор. Под нос сунули погано пахнущий пузырек: - Ты как? - Это не он. - Не он так не он. Ты это, посиди иди. В коридоре пробежал кто-то из больничных сотрудников, медленно шли к моргу еще люди - три заплаканные женщины в траурном. - Только не сиди здесь, а то обратно свернешься. Довести? Данх дошел сам, и послушно посидел на залитом белым светом ресепшене. Вроде даже говорил с кем-то, пару раз снова набрав Квана и досадуя, что абонент недоступен. Потом спохватился, что если какой-то дурак спер одежду, то телефон вытащил в первую очередь, а значит, и сим-карту из краденого телефона выкинули. - И этот человек мне говорил всегда носить телефон с собой. Найду — морду набью. Ладно, сначала найду живым, убежусь, что цел — потом набью морду. А я точно найду. Хотя бы чтоб вместе поехать в деревню к родителям, чтоб рассказать, что именно он подарил маме новую стиральную машинку. Чтоб снова целоваться до полного обалдения и до звезд перед глазами, и таки наконец заняться чем-то кроме поцелуев, потому что не успели и потому что ни с кем другим не хочется. Чтоб болтать про старинное оружие или еще про что угодно. Чтоб дразниться, что эта футболка бы очень понравилась пятилетней Фейлин. И сам Кван точно всем понравится, даже бабуле Ким. Пусть опять голосит, прилюдно лезет тискаться, подвозит на машине после работы, чтоб сфоткать задремавшего и выложить в сети с дурацкой подписью. Пусть, пожалуйста, пусть найдется. Хорошо, что по карманам нашлась наличка, чтоб заплатить за такси. По какому-то дурацкому совпадению, авария произошла недалеко от того места, где они устраивали пикник перед праздником, только сейчас все размыло от ливней. Да, папа же говорил, что не дорога, а сплошной каток, что мама встревожилась и велела не приезжать, а Хани и на сухой дороге водила так себе… Да и таксист не горел желанием ехать с того склона, так что, расплатившись, Данх решил спускаться сам. Характерный пролом среди деревьев, оставленный, очевидно, машиной, в конце концов нашелся, а машины, конечно, уже не было. Или эвакуатор приезжал, или тоже успели потрудиться местные. Ну да, местных надо искать в первую очередь, наверняка же чужого человека видели! Надо просто дойти и расспросить! Надо найти дорогу или тропку, потому что дальше пролома деревья росли густо и плотно. Каток - не каток, посреди леса не разгонишься, но все шло то под уклон, то снова на гору, и грязь под ногами заливалась в кроссовки прямо через верх. Как-то было ему тут блуждать, кости переломаешь! Пусть бы только нашелся! Когда начало темнеть и стемнело совсем сильно, Данх зажег фонарик в телефоне (хорошо, что Кван просил не расставаться! Пригодилось же!), но очередной склон пропустил и скатился ладно что не кубарем, зато выкатился прямо на тропу. Осторожно пошевелил подвернутой ногой — не зря Кван ругал эти кеды, надо было заехать в общежитие за ботинками попрочнее или вообще обуться в сапоги! И одеться, наверно, потеплей… Зато теперь точно идти будет легче, и тучи разошлись, луна выкатилась яркая и совсем круглая, а вон там и местные найдутся — не так далеко горят огни! И вроде как прожектор мигнул... Наверняка точно им что-то известно! Распечатанная в автомате фотография так и лежала в нагрудном кармане — Данх все проверял, не потерялась ли, и радовался, что распечатал, - дурацкая фотография, но на ней точно можно узнать! Оказалось, мелкие огни были совсем мелкими; не то местным было наплевать на все, о чем из каждого утюга вещали работники лесного хозяйства про запрет на использование светильников и фонариков с живым огнем, не то просто в такую сырость загореться у леса не было ни единого шанса, а погреться хотелось… Данх, хромая, прибавил ходу: - Эй! Погодите! Он так и ковылял — пока луч фонарика не достал до первого человека, прикрывшего ладонью глаза. Совершенно знакомым жестом. Кван, замотанный в какие-то дурацкие тряпки и с неведомой дрянью в волосах, сидел на земле. Совершенно живой, с целым лицом. Кажется, плакал. - Кван! Кажется, ногу при падении Данх подвернул сильнее, чем думал, но бежать не мешало ничуть! - Кваааан!