Сказка о Белом Лотосе

Маг, хозяин колдовских книг, оказался одним из родственников императрицы, вроде бы даже родной прадед. Давно отошедший от дел и проводивший почти все свое время в уединении, он по случайности именно в эти дни навещал семью. Император едва ли не на коленях умолял сгорбленного старика, чтоб тот помог его горю, но этот лишь кивал седой головой: - Не обещаю, что у меня из этого что-то получится. Лучше позаботься о достойном посмертии для него. Император проглотил этот упрек как должное — ведь тело самой императрицы он велел отдать ее родственникам и больше не желал даже слышать о ней ни слова. А эти молчали, понимая, что император запросто быстро припомнит обстоятельства смерти императрицы Нюнг, и не только устроит ей плохое посмертие, но и живым несладкую жизнь… Старик честно попытался призвать дух умершего и заклясть лотосы в озере на то, чтоб вырастить для него новое тело, но то ли слишком уже немощен был для сильного колдовства, то ли просто сам прекрасный юноша-Лотос не пожелал вернуться. - Позаботься о посмертии, - напомнил напоследок проклятый колдун. Даже обозленный на слова колдуна, даже почти безутешный, император все же сохранял крохотную надежду. С этой надеждой и принял слова о посмертии. Спешно доставалась дорогая одежда, и даже тот чудесный убор, что надевала лет тому восемь назад императрица Нюнг, потому что никто бы не посмел перечить императору сейчас. Горели во всех курильницах благовония, тонкий красный шелк украшал все, и все служанки и евнухи украсили свои одежды красными лентами, но не слышалось ни единой песни, ни веселой шутки, что обычно бывает перед свадьбой хоть во дворце, хоть в крестьянском доме. Чаще слышались заговоры, призванные отогнать беду, и молитвы, чтоб дух благополучно ушел дальше. Не готовился пир на тысячу гостей, не звали музыкантов — потому что «свадьба духов» обходится скромнее обычной, пусть даже и в императорском дворце. Не было богатого шествия, не веселился народ, не свистели каждая на свой лад суоны и никто не подбирал потом брошенные на землю цветочные лепестки, чтоб принесли в свой дом императорские счастье и удачу, пока император шел в храм, чтобы сам и за себя, и за юношу-лотоса произносить клятвы в верности. Кто видели — те говорили, что юный Лотос выглядит попросту уснувшим. Кто видели его вблизи — те поначалу думали, что и в самом деле будто уснул, а краски и белила делали чудесное лицо Лотоса просто прекрасным, но потом в ужасе отшатывались прочь, потому что ничего не было в нем от Лотоса, а все это — будто испорченная кукла… Только император будто ослеп — не отходил от своего возлюбленного, говорил за двоих, и даже смеялся, хотя, верно, были в том виновны выпитое вино и курившийся дурман, он лишь швырнул чашкой в много лет служившего ему евнуха, когда тот осмелился спросить о приготовлениях к похоронам. Или не ослеп, а обезумел, потому что будто не чувствовал начинающегося запаха тления, которого невозможно было заглушить до конца никакими курильницами? Говорили, что обезумел — и верно, обезумел от надежды, что, может, что-то ждет и за посмертием. Кто-то уже думал, что не помогут молитвы и заговоры, а разозленный неупокоенный дух, верно, заберет за собой и императора. Но, видимо, сохранив хоть каплю прежней любви, умерший Лотос решил не забирать его, а дать таки вернуться остаткам разума. Или, что бы там ни говорили, а пошел император не в деда, а в отца, и вспомнил таки о делах собственной страны и о том, что сам принадлежит своей стране так же сильно, как она ему… Просто однажды император не сказал принести еще вина, а велел подать траурный паланкин и выдвигаться, несмотря на позднее время. И на половине последней дороги случилось пугающее своей явственностью волшебство, когда траурный паланкин, не донесенный до костра, вспыхнул вдруг сам по себе и в минуту сгорел, оставив лишь несколько горстей пепла, и многим из слуг и стражи, из тех, кто в ужасе не попадали ниц, привиделось среди искр, как прекрасный, словно Белый Император, Белый Лотос, сияющий и прозрачный, в беззвучном танце поднялся над огнем. А потом — развеялся, и пахло теперь не тлением и огненным жаром, а свежей после долгих дождей весенней ночью и цветами. - Буду ждать тебя хоть тысячу лет, - прошептал император. - Только и ты меня дождись хоть когда-нибудь. И можно бы было поворачивать обратно, но никто не решился тревожить опечаленного императора, а потом, видно, на дорогу выбрел заблудившийся в темноте крестьянин, светивший необычно ярким, будто дневной луч, фонарем, слепя глаза людям. Да еще и раскричался, нет бы в стороне переждать! Но что это? Вот теперь уже действительно впору молиться, даже стражу на секунду взяла оторопь — когда в свет факелов даже не вышел, а вбежал одетый в совершенного оборванца абсолютно живой Лотос. Или демон, принявший его вид — хромой и дерзко зовущий императора по имени. Чего Данх не ожидал, что это ему первым делом прилетит с обеих сторон, да так, что весь дух вышибет. Ну конечно. Местные. Или просто какие-то отморозки, или контрабандисты. Захотят денег, конечно, а денег с собой — мелочь от такси и остатки стипендии где-то на дне кредитки, в «Красном льве» обещали начислить только после праздников... На всякий случай он поднял руки, а когда немного отдышался, то, выплюнув набившиеся в рот веточки, предупредил: - Я без оружия! И денег с собой нет, но я могу привезти, и за себя, и за него! Прилетело еще и по голове, но так, слегка. Выпавший же телефон остался тут же под щекой, и местные опрометчиво не обратили внимания и на недешевую модель, и на сам факт того, что у новой жертвы осталось средство связи. - Кван, я знал, что ты живой! Там такая ерунда из-за этой аварии, что машина в хлам, с Хани плохо, а какой-то дурак упер твои вещи… Но я знал, что найду! По макушке снова тюкнули, чтоб не забывался и заткнулся, и добавили бы, когда Кван таки открыл рот, с царственной уверенностью потребовав: - Оставьте его! А когда мужики, вместо чтоб оборжать и намолотить обоим, послушно отступили, то таки дополз до Данха и ох и вцепились они друг в друга, клещами не оторвать. От чужой одежды пахло смесью костра, сладких тяжелых специй и какой-то противной гнили, и все-таки это был Кван, весь теплый и абсолютно живой, его руки, его голос: - Живой. Ты живой. А старик сказал, похоронить. Сказал позаботиться о посмертии и я позаботился! Я думал, что буду ждать тебя тысячу лет, трижды по три жизни. Его тепло, его прервавшееся дыхание: - Боги. Я думал, все слезы остались, пока тебя оплакивал, я высох весь… Кван нес абсолютную чушь: наверняка после аварии у него серьезные проблемы с головой и снова вылезут проблемы с памятью. Психиатр или психолог ему обеспечены… Все ерунда — главное, живой и нашелся. - А я оплакал тебя! Знаешь, каково это было, когда полиция, опознание… Я там в морге реально в обморок свалился, как девка, орал и истерил, пока не свалился… Все время сидел на телефоне, ждал, что ты появишься, а потом поехал искать!… И нашел! А они, придурки, - экспертиза, экспертиза!.. - Я не понял почти ни слова. А, ерунда. Наверно, если бы кто-то из бандитов сейчас их расстрелял, то так бы и упали вместе, не отпускаясь друг от друга. А так — просто не было никакой силы разъединиться. Только бы слышать биение живого сердца рядом, только бы под руками — живое тепло. - Боги, как хорошо. - Я уже говорил, что люблю тебя? На самом деле, сырость проникла под распахнутую куртку, штаны тоже были сырыми, а в колени впивались какие-то корешки и ветки, под ухом зудел москит, но как же все-таки было хорошо! - Как все обрадуются, когда ты вернешься! Данху не хватило духа сказать про Хани, что там плохо на самом деле все и она дышит не сама, прямо сейчас и не хотелось накидываться с расспросами, ведь все объяснили в полиции… Все потом. - Все точно сочтут чудом твое возвращение! Я был несправедлив, велев прогнать старика прочь, надо будет послать семье денег и шелка, а самому дать должность во дворце. А еще Кван заговаривался, цитируя какие-то исторические дорамы. Что там потом — психолог или психиатр? Ерунда. Зато вместе. Можно будет поехать к родителям и Кван точно всем понравится, даже бабуле Ким. А если у них двоих получится то, что обсмотревшаяся сериалов и начитавшаяся девчоночьих журналов Нора любит обзывать замыленным словом «отношения», то Данх просто попросит поговорить со всеми маму, потому что мама умеет убеждать. Они навестят Хани, и Хани точно пойдет на поправку. Никакого вреда для цифровой импери Квана, и снова поедут как-нибудь весной сидеть под огненными деревьями с чаем и сладостями, только за руль Хани никто больше и никогда не пустит. Будут дурацкие фотографии в сети, тонны этих фотографий, можно будет вдвоем гулять после работы, вместе смотреть кино по ящику и Данх будет пытаться доказывать, что все было не так. Можно будет просыпаться вместе — не страшно, потому что главный страх с молчащим телефоном Данх уже пережил, теперь другое наверняка не сработает. А потом, не выдержав пережитых волнений и что в последние дни любой кусок поперек горла вставал, громко заурчал желудок. - Ты живой. - И голодный, как волк. Надо выбраться хоть в какую-то цивилизацию и домой. И куплю себе еды, а то точно обострение начнется. - Ты живой, - повторил Кван в ухо. - Настоящий. Теплый. Голодный. Я уже говорил, что люблю тебя? А потом, поднимая с собой и Данха, Кван текуче поднялся, и голосом все тем же, но с интонацией и впрямь хозяина целой империи велел местным: - Мы возвращаемся! Что интересно, местные бандюки послушались. Коленки затекли, как оказалось, просто до скрипа, и подвернутая нога пыталась подвернуться снова, и тогда Кван, заботливо осведомившись, с чего вдруг охромел, даже не попросил, а потребовал: - Коня! То ли у местных не было машины, но конь и в самом деле нашелся, а вот что Кван ловко, будто настоящий спортсмен, вскочит в седло, было неожиданно. Хотя, если к нему все учителя приходили домой, то Хангту-старший запросто мог организовать наследнику полностью классическое образование с верховой ездой, бальными танцами и фехтованием… А впереди боком усадили Данха, в шесть рук подсадив и втянув наверх, и опять же не обратив внимания на заботливо спрятанный обратно в карман куртки дорогой телефон. - Я дома ездил, - пытался отговориться Данх, - я немного умею! - А я просто боюсь отпускать, - на ухо ответил Кван. - Если ты сядешь сзади, то я буду думать, а вдруг ты исчезнешь и мне все померещилось! А тут я тебя удержу! И они поехали — в город было пилить и пилить, значит, очевидно, в деревню. Не то, чтоб Данх никогда совсем не ездил в эту сторону, но ездил все-таки по нормальной дороге и на автобусе, а по склонам и в темноте успел конкретно заблудиться, но чего не ждал — это что проселок внезапно выведет на гораздо более широкий путь, правда, тоже не заасфальтированный, а слева под луной мелькнет среди лотосовых зарослей озерная гладь. Ох и угуляли они, оказывается! Да, развалины древнего города, конечно, давно уже были тысячу раз переделанным новоделом, который тоже успел по сто раз в большинстве своем то развалиться, то сгореть, а во время войны этим остаткам досталось еще и снарядов — но там еще сохранился «удивительный водный ансамбль» и ушлые жители устроили таки подобие музея, куда, впрочем, очень охотно приезжали кинокомпании со съемками исторических дорам и реконструкторы со своими фестивалями, косплееры устраивали фотосессии... Неудивительно, что у местных мужиков вместо нормальной одежды оказалось что-то условно-историческое, наверняка потихоньку таскают списанный реквизит. Должно быть, факелы тоже сперли оттуда. Тогда и понятно, что за тряпки выдали обкраденному Квану. Данх негромко засмеялся: как хорошо! Ясная и свежая после дождей ночь, ровная дорога, по которой бережно ступает скакун с увесистой двойной ношей — Данх нечаянно попробовал сползти набок и свалиться, так оказалось, что Кван его очень даже крепко держит, хотя и ростом был немного ниже… - Надеюсь, там есть хоть какая-то круглосуточная забегаловка, где можно неострое заказать. - Забегаловка? - О боги. Ну, кафе-бар, вроде где я работал! Или лучше просто лапшичная, где можно самим выбрать какие-то неострые начинки, а лучше бы вообще кашу. Оказалось, с прошлого года заповедник «древнего города» неплохо отстроился, очень добавив аутентичности, причем не надерганной по разным эпохам, а очень однородной, даже в свете факелов и шелковых фонарей радовался глаз. Поднабрали работников, причем столько, что даже в этот поздний час здесь оказалось довольно людно. Ах да, праздники же. Ну пьяные, похоже, поголовно, потому что по мере приближения большинство женского персонала кто с визгом разбегались, кто просто падали натурально так лицом в песок. - Кван, что-то с ними со всеми не то! - С кем? - слегка не понял Хангту, больше занятый тем, чтоб не дать свалиться ценному грузу, попутно этот самый груз наглаживая то по лицу, то по руке, то по коленке. - Дуры чертовы… - Пьяные, что ли? Вместо ответа он обернулся к сопровождающим, без лишних «Пожалуйста!» бросив: - Кашу пусть подадут! И лапшу, бульон и супы, но все неострое! Возможно, здесь просто устроили еще и антуражную гостиницу для приезжих, ну или для любителей ночной съемки… Кстати, о съемке. Телефон держал заряд прекрасно, с утра израсходовалась только половина, несмотря на все блуждания в темноте, но связь ловить почему-то отказался напрочь. То ли местность была все-таки в низине, то ли откуда-то фонило. - Здесь сеть нормально где ловит, не знаешь? - Сеть — это на большие озера надо, - пожал плечами Кван, и снова кому-то велел в темноту: - И вареного карпа, и креветок тоже подайте! - Совести у тебя все равно нет, хоть бы позвонил или попросил позвонить. - Что? - судя по голосу, Кван разозлился. - Да я думал, оглохну от звона за эти дни! Обе руки вцепились и в куртку со штанами, и в самого Данха со всей силы, даже больно стало. - Я все оставшиеся жизни в кошмарах буду слышать, как по тебе звонили, думал, что велю все эти молитвенные колокольчики снять и переплавить! Да я думал, ослепну от шатавшихся по дворцу монахов! - Так что, этот весь дворцовый комплекс — ты здесь хозяин? - Ну а кто? Неудивительно тогда, что он так запросто приказывал обслуживающему персоналу. Оказалось, отстроили все просто шикарно, внутренний двор так точно. Кажется, даже мелкий гравий и песок дорожек тут разглаживали! Хотя ступать все равно было так себе, такое впечатление, что пока ехал, мало что все тело немного затекло, подвернутая нога окончательно решила, что самое время отказаться от работы да еще и опухнуть под кроссовком. - Я понесу тебя. - А я тебя нечаянно раздавлю. Давай просто обопрусь и как-нибудь допрыгаю. Волосы у Квана были облагорожены стильной длинной стрижкой, которую он за время пребывания здесь за каким-то чертом, будто нечем было заняться, нарастил, даже собрав наверху блестящей «золотой» заколкой. Но нарастил качественные, наверняка эти пряди из натурального волоса стоили на порядок дороже, чем обычно покупаемое в сети косплеерское добро или как в прошлом году к дню рождения делала прическу Нора. На ощупь их было точно не отличить от натуральных. Со внутренней отделкой тоже заморочились так капитально, что рот открылся от изумления. В смысле что все новое, но исключительно из натуральных материалов, и с такой тщательностью скопировано с древних образцов! Светильники и курильницы, гравюры и листы с мудрыми изречениями, и вазы сплошь с настоящими цветами. Правда, персонал здесь оказался по случаю праздника еще неадекватнее, чем во дворе, кто не падали с закрытым лицом, те шарахались и принимались болтать тарабарщину. Хорошо, что посетителей гостиницы не было видно, а то бы с такой обслугой точно б разорились. - Я знаю, что голодный, но помыться сначала. Ты одет как нищий. - Опять?! - Ну не голый — и ладно! Боюсь только, прислуживать тебе во время омовения никто не станет под даже страхом смерти, так что… - Так что помоюсь сам! Что за глупости! - Как захочешь, мой Лотос. Тогда можно просто не уходить? Боюсь, что исчезнешь. Данх точно ответил бы что-то, что с ним нельзя как с девчонкой, но не теперь. Не после поездки на опознание и недоступного абонента. - Я точно так же боюсь за тебя. Закрою глаза — и все окажется сном. Санузел тут был точно дворцовый в плане помещений, множества красивых флаконов на полочках и мягком хлопке полтенец, и, кажется, полностью аутентичный в плане канализации — на чем-то да сэкономили, и так по-дурацки. А может, просто не разрешили здесь копать, так что и ванна оказалась здоровой деревянной лоханью, и вместо унитаза — просто здоровенный фарфоровый ночной горшок. Упоротыми реконструкторам точно должно понравиться. А вот с хромой ногой забираться в лохань как-то не очень. Кван, бдивший за разрисованной цветами ширмой, три раза спросил, надо ли помочь, но когда в него через эту ширму кинули губкой (натуральной морской губкой!), то успокоился и отвлекся на пробубнившие от дверей голоса, а потом там двигали деревяшки и тоже заплескало водой. Должно быть, тоже вкусил прелестей аутентичной помывки. Во всем дворце пахло довольно тяжелой смесью курильниц и чего-то подгнивающего, но тут просто валило с ног от ароматических масел, и в горячую воду в лохани тоже накапали наверняка, причем от души. Но главной проблемой было не это, а то, что до полотенец-то дотянулся, но звать помощь все-таки придется: - Кван, я, кажется, сам отсюда не вылезу. Не перешагну, или перешагну и разолью все нафиг. Кван прискакал, по счастью, успевший уже накинуть что-то из одежды, и под запоздалый вопль «Не вздумай!..» перетащивший на руках от лохани до банкетки. - Ну, лекаря-то для твоей ноги позвать потом разрешишь? На покрасневшем от горячей воды носу Квана прилип один из набросанных всюду цветочных лепестков, и этот прилипший лепесток умилил и рассмешил так, что Данх в шутку снял его губами - а следом, разумеется, принялись целоваться. Долго, приятно, цепляясь друг за друга и руками, и ногами, ровно до тех пор, пока Данх не согнулся, будто от удара: - Черт, желудок. - Наверно, все уже сто раз подали. Помочь с одеждой? - Нет, не надо! Вместо гостиничных халатов (не то чтоб Данх много в жизни гостиниц видел, но в сериалах обстояло именно так), тут выдавали вышитые пижамы на аутентичных шелковых завязках и мягкие тряпичные тапки. В правую ступня едва впихнулась. Только бы не сломана. Как таскаться от остановки до корпусов и по общежитию, если отключат лифт, а его вечно отключают, придется раскошелиться на костыль… Подали еду не сто раз, а человек на сто. Новая посуда — вся сплошь под Третью эпоху. Если бы кто-то из туристов вздумал купить такого качественного новодела, то точно бы пришлось оформлять справку на вывоз, что не представляет музейной ценности, потому что мастера до мельчайших деталей скопировали даже клеймо. Но это — мельком, гораздо больше Данха, стыдно сказать, занимала каша. И лапша, вкусная как дома, и которую не только сделали неострой, но от особого рвения даже не посолили. И плававшие в курином бульоне крупные кусочки овощей и грибов. Кван ел мало, больше просто умиленно смотрел, как мать родная любовалась бы на аппетит любимого сыночка. В вышитой пижамке, с опухшими от бессонницы глазами и с полотенцем на недосохших волосах. - А им ничего не сделается? - А должно? Наверно, клей был качественный, не чета Нориной прическе, спустя три недели начавшей превращаться в сплошное безобразие. - У моей сестры так голова вся колтунами пошла. - А. Причешут. А с твоими что? - Ну, да, отрастают потихоньку. - Тебя за что-то наказали? Тебя ведь не били? Лотос, я слышал, что время где-то там течет иначе, сколько его прошло для тебя? Если это называется отрастают? - Никто меня пальцем не тронул, успокойся. Ты пропал четыре дня назад. - Значит, ты снова не помнишь. Заговаривался. Психиатр или психотерапевт еще понадобятся, но потом. А пока — пока Кван морщил лоб, и Данх потянулся разгладить грустную складку между бровями. Низкий столик и мягкие подушки — очень удобно, чтоб перебраться поближе. - Шрам остался. На шее. Но так хорошо зажил, наверно, полгода, не меньше. А на спине? - Это просто дурацкая родинка. Даже не родинка, а неврология какая-то, и на спине тоже, как распсихуюсь — сразу обостряется вместе с гастритом, краснеет и чешется. А я за эти дни столько нервов потратил, что хорошо - волосы такие, в них седину не будет заметно… Говоря так, он осторожно прошелся по хмурой брови, по заострившейся скуле, запутался пальцами в волосах — действительно, натуральные! И даже не чувствуется мест приклеивания. Вообще будто их нет! - Ай, аккуратнее! - Они совершенно настоящие! - А какие должны быть, приклеенные? Ты то не помнишь, то говоришь непонятное. То говоришь, что прошло четыре дня, но все случилось неделю назад. - Как это - неделю? Сколько я, по-твоему, таскался по лесу? - Не знаю. Но не стало тебя неделю назад и вчера вечером я сам положил тебя в погребальный паланкин, потеряв всякую надежду встретить в этой жизни. - Ну ты все-таки псих. - Ты выругался, Лотос? - Кван, что за лотос, у меня имя есть! - Ты забыл, но вспомнил свое имя? Тут бы оттолкнуть и вскочить, но от усталости, тепла и еды тело слушалось неохотно, так что Данх просто подковылял к дверям, думая, что распахнет и крикнет, что за шуточки у вас, скрытая камера, что ли? Но дверь оказалась не та, дверь оказалась наружу, на парк, где как безумные распевались невидимые в деревьях птицы, тянуло холодом от плывущего над озерами тумана, и густой туман был весь золотым от вставшего солнца… А там далеко, где туман кончался, совсем вдалеке, среди смутно знакомых очертаний холмов не было ни малейшего намека на видные отовсюду высотки новостроек, блестящие стеклом башни Бизнес-Палаццо и «Блю Даймонда», пропал высокий шпиль телецентра - весь город будто исчез, не оставив после себя ни шоссе, ни построек… - Кван, мы где? - В Кипарисовых покоях. В других как бы еще немного остаются последствия случившегося хаоса, но за день все приберут и проветрят, или им всем достанется. Он тоже подошел к дверям, зевнув и знакомо прикрывая рот не ладонью, а кулаком. - Будет тепло. А все дни шел дождь, будто небо оплакивало тебя вместе со мной… - Кван. Ты кто? - Ты не помнишь. Хорошо, что помнишь просто меня. - Кто ты? - Ксуан из рода Туонга, двенадцатый император династии Чунгту. А ты, Лотос? - Данх Ду Сенехда. Из поселка Береговой двенадцатого округа… Данх смеялся до тех пор, пока не начал плакать. В другую дверь кто-то сунулся, но Кван, даже не поворачивая головы, велел пойти прочь.