Забота

Запах медикаментов усиливался по мере того, как Килуа приближался к одной из сотен одинаковых дверей в больнице имени-черт-знает-кого. Если честно, он не запоминал. Да и зачем, если единственная мысль, которая билась в его черепной коробке, была, «пусть этот идиот не сдохнет»? Любимый идиот, стоило отметить. Но это совершенно никак не относилось к их проблеме. К проблеме Килуа. Потому что Гон сейчас (опять) спокойненько себе спал на больничной койке после того, как его глубокие раны, выглядящие ужасно ещё несколько часов назад, зашили, мелкие порезы обработали, а кровь смыли. Было довольно странно снова (да сколько уже можно?!) сидеть на неудобном деревянном стуле в больничной палате, где из мебели были только неудобная (так Гону и надо) кровать с тонким матрасом и перьевой подушкой (благо палата была одиночная и не приходилось тесниться с какими-то малоприятными личностями, воюя за каждый квадратный метр), маленькая тумбочка около окна, в которую мог вместиться разве что комплект одежды на один день (и то не факт), небольшой железный столик в углу, раковина и сам стул, который оккупировал Килуа, стоило ему зайти в комнату. Уже много раз он повторял своему парню одну простую истину: «Нужно больше заботиться о себе». Но он, как можно было догадаться по лежащему телу на широкой койке, улыбающемуся мягко и солнечно даже во сне, его не послушал. Опять. Килуа, если честно, заебался. Он мог бы долго вбивать (пытаться) в своего горе любимого человека, что рисковать собой — плохая идея. Особенно когда он может не выжить. Особенно если он закрывает Килуа от удара. Особенно если Килуа мог увернуться. Но Гон (черт бы его побрал!) всегда действует по-своему, на инстинктах. Они всегда быстрее здравого смысла и всего ума, который у него (Килуа на это надеялся) был. Но кто будет слушать его? Правильно! Никто! А теперь Гон расплачивается за свои же ошибки! Так ему и надо… Будет думать, прежде чем делать что-то столь опрометчивое… Так почему Килуа пришел сюда, хотя знал, что Гон не проснется ещё очень долго? Операция длилась не один час, поэтому от наркоза его никудышный парень будет отходить почти столько же. Но у Килуа уже был опыт в таких делах. Он слишком долго ждал. Света в своей жизни. Понимания родных. Тепла человека, который поможет ему забыть ужасные годы, проведенные в семье (во тьме). Было очень приятно осознавать, что именно Гон стал причиной, по которой он сейчас вместо того, чтобы видеть десятый сон на удобной большой (и уж точно не пахнущей этим тошнотворным запахом медикаментов) кровати, сидит здесь. Это говорило громче любых слов, насколько сильно он любит своего непутёвого. Да и как такого не любить? Он ещё с первого дня был таким ярким. Солнечным. Совершенно невозможным. Единственный ребенок кроме него, который решился пройти такой сложный экзамен, дойдя так далеко… Если сперва в Килуа играл интерес, детский восторг и желание подружиться (по-настоящему, нормально, без убийств и крови, а только с нежностью, играми и смехом, — всем тем, что так любят дети), то потом в нем взыграла зависть. Желание победить. Но не уничтожить. Килуа слишком многих уже убил своим руками (кровь не отмыть, наверное, никогда). И пачкать своей грязью чистого белоснежного Гона совершенно не хотелось. Но это было так… Порочно. Так захватывающе. Греховно недопустимо! Из-за этого хотелось попробовать. Подчинить, заставить признать… Что именно? Что они друзья? Что Килуа сильнее? Что Гон не способен на… На… А на что он не был способен? Мыслить здраво? Это ему никогда не было нужно: чувства заставляли его буквально гореть и становиться сильнее, инстинкты давали возможность совсем не задумываться над следующим движением. Его слух, зрение и нюх давали необходимое для победы преимущество. Которыми он беззастенчиво пользовался. Да и кому Килуа врёт? Никогда он не хотел, чтобы Гон менялся. Просто… Это ужасное чувство — знать, что человек, без которого ты не сможешь нормально жить, может не вернуться из-за невнимательности. Обычно голосом разума в их дуэте был Килуа. Но он всегда хотел, чтобы Гон начал хотя бы иногда задумываться о себе, а не о других. Зачем думать о каких-то неизвестных людях? Они не нуждаются в его защите. Только не они, эгоистичные и бесчестные, лживые и жаждущие денег, славы и секса, идущие по головам, лишь бы добиться своих грязных целей. Люди намного опаснее животных. Тебе ли об этом не знать, Гон? Так почему ты едешь на другой конец мира, чтобы помочь им? Тем, кто ничем не сможет тебе отплатить? Даже спасибо тебе вряд ли скажут! А ты все равно идёшь, с улыбкой на губах, улыбаясь ярко и солнечно, даже пасмурный день превращая в летний. Несмотря на сложность задания, сколько тебе заплатят (зачастую даже слова благодарности не говорят) или сколько боли принесет тебе будущее… Несмотря на все это ты, Гон, продолжаешь идти вперёд. Несмотря на негатив, ты улыбаешься и заражаешь своим настроем остальных. А я никогда не смогу устать от твоей улыбки: как твои губы открываются, разъезжаются в стороны, открывая вид на белоснежные зубы и заостренные клыки. Ты совершенно не изменился за последние годы. Все так же не умеешь сдаваться. Все так же предан друзьям, умеешь постоять за себя. Светло жмуришься на обидные насмешки и не можешь пройти мимо несправедливости. Ты никогда не знаешь, когда нужно остановиться. Ты все так же, как и раньше, не ждёшь помощи — ты действуешь. Так безрассудно… И этим привлекаешь меня ещё больше. Я ведь помню, как я нёс тебя на спине пару месяцев назад: ты опять бросился в самую гущу битвы, не жалея сил, не желая проиграть. Не желая показать свою слабость. Ты хотел только помогать. Вот и тогда ты тоже помог, герой. Прежде чем связать бандитов, тебя успели зацепить длинным ножом в бок, оставляя рваную рану. Ты тогда покачнулся, но устоял на ногах и отправил противника в нокаут одним движением, используя нен. Я моментально избавился от своего и поспешил к тебе. Кровь нескончаемым потоком шла из открытой раны, а ты продолжал давить из себя улыбку. Чтобы я не беспокоился зря. От этого мое сердце сжалось от боли, будто не ты тогда страдальчески шипел, когда я обматывал бок. Будто не ты истекал кровью (твой болезненный вид и предобморочное состояние до сих пор снятся мне в кошмарах: как кривились твои губы в подобие на улыбку, как хмурились твои брови…). Ты бледнел все больше, а крови становилось все меньше. Я не мог выносить твою улыбку (как ты можешь скрывать за ней свою боль? Не смей врать хотя бы мне!..), твои тщетные попытки встать и идти самостоятельно. Ты был ещё таким ребенком… До сих пор им остаёшься. Не задумываясь о награде или о том, что разбойники могут сбежать, я подхватил тебя на руки и побежал. Путь до больницы я не запомнил. Не до того было. На моих руках коротко дышал самый важный для меня человек, и я не мог позволить себе опоздать. Если бы ты умер… Как думаешь, сколько бы я прожил без тебя? Но я успел. Не хотелось думать о том, что было бы, если бы я потерял тебя… Если бы поверил тебе, позволил самому встать на ноги, не обработать ужасную рану. Ты умер бы тогда, и я не смог бы тебе помочь. Иногда доверие всё-таки не может принести пользу. Только страдания. Тебя ранили, похищали, били. За все время, что мы работаем Хантерами, что с нами только не произошло… Но только ты обзавелся бесчисленным количеством шрамов, украшающих почти каждый участок твоей некогда нежной кожи: длинный рубец на боку, та самая награда за поимку воров, которых потом все же нашли полицейские. Чуть выше — ожог, оставшийся после пожара в доме, который мы нашли во время очередных поисков новой твари, терроризирующей деревню неподалеку от столицы. А сейчас ты добавил новый шрам на истерзанное тело. Гон, сколько можно? Я забочусь о тебе, выхаживаю после очередной недели в больнице… А ты снова ищешь приключений! Как мне тебя образумить? Я слишком устал от переживаний! Пожалуйста… Хотя бы иногда продолжай думать о себе, хорошо? Конечно же ты меня не послушаешь… Мы опять отправимся помогать бедным, спасать их от нелегкой судьбы нашего жестокого мира: ловить разбушевавшихся духов, убивать демонов, сжигать трупы. Ты снова закроешь меня своим телом. И на мне, как всегда, не останется ни одной царапины. Как ты можешь так жить?.. Все время попадая в передряги, слушая нотации от меня (и никогда им не следуя), что я сам смогу о себе позаботиться! Хватит защищать меня. Ты даже себя уберечь от ранений не можешь… Мы можем поговорить об этом, Гон? Когда ты проснешься, я опять дам тебе увесистый подзатыльник, тыкну в ещё не зажившую рану, чтобы услышать недовольное шипение (но ты всё равно продолжишь улыбаться), и скажу, что любить тебя — очень больно. Ты на секунду зажмуришься, улыбка исчезнет с лица. Потом ты возьмёшь мою руку в свою, прижмешь ее к с своей щеке и скажешь «я знаю». Ты никогда не умеешь сдаваться. И мое сердце может не выдержать. После твоего ответа я спрячу слезы за отросшей чёлкой. Рассмеюсь и ещё раз ударю тебя по голове. Потому что нельзя быть таким милым. Нельзя доводить меня до слез одной фразой. Я знаю, что ты не хочешь видеть мои страдания, знать, что я могу не вернуться. Но о моих чувствах ты никогда не думаешь. Гон пошевелился на кровати, выводя Килуа из своих мыслей. Он уже был готов встать, чтобы (что он хотел сделать?) поправить чужое одеяло, но остановился. Прямо на него из полумрака душной палаты смотрели два карих глаза, отливающие медным в свете фонарей за окном. Килуа стало трудно дышать. Он не был готов к такой скорой встречи со своим ненаглядным. Вопрос, вертящийся на языке уже несколько лет, застрял в горле. Он смог только вздохнуть и сжать в кармане длинного серого пальто маленькую бархатную коробочку. Он хотел сделать это сегодня. Чтобы Гон хотя бы немного поумерил свой пыл. И согласился хотя бы немного передохнуть. Чтобы Килуа перестал волноваться. Пожалуйста? — Гон, я… — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю? — взгляд Гона сразу же потеплел, стоило ему понять, кто сидит перед ним. Иногда у него бывали приступы бешенства, когда он мог наброситься на любого, кого увидит. Если это был не Килуа или один из его близких друзей, разумеется. Килуа рвано вздохнул, стоило ему увидеть улыбку своего мальчика. Хотелось накрыть ее губами, слизывая радость с приоткрытых губ, наслаждаясь их сладостью. Гон чихнул, привлекая к себе внимание. Килуа не мог оторвать взгляд от перебинтованного торса, вспоминая те мгновения, когда Гон истекал кровью у него на руках. — Я лично вырву клыки тому вампиру, что посмел напасть на тебя, — буднично произнес он, но взгляд его потемнел, выдавая с головой. Сейчас Килуа с удовольствием оторвал тому ублюдку не только клыки, но и руки, и ноги, и голову, лишь бы не страдать. Если бы это как-то помогло Гону… Килуа бы убил весь этот ебаный мир. Но его мальчику это никак не поможет. К сожалению. Килуа усмехнулся и поднялся со стула, подходя к краю койки. Он не сводил глаз с Гона, который чуть щурился из-за боли, но пытался не показывать это. Килуа бы и не заметил, если бы не знал его как самого себя — Гон всегда склонял голову в левую сторону, когда ему было больно. И это было не только в больнице, это правило действовало и в постели. Когда Килуа несдержанно входил на всю длину, Гон чуть поворачивался влево, открывая беззащитную шею. И им обоим это нравится. — Что такое? — Гон, — произнес Килуа, видя перед собой только его, только его улыбку, кровь на своих руках, чувствуя, как она утекает сквозь пальцы (как и чужая жизнь, которая стала намного дороже собственной). Неожиданно Килуа упал на колени перед парнем, хватая испугавшегося Гона за руки. Брюнет сжал чужие ладони, не понимая, почему Килуа это делает. Что с ним произошло, пока он спал? — Гон, я… — Килуа задержал дыхание, боясь спугнуть момент. Он не мог сейчас расплакаться или пойти на попятную. Только не сейчас. Он не привык отступать или сбегать на полпути. Он и бояться не привык. Но сейчас волнение охватывало все его тело и мысли. Если честно, то он готов прямо сейчас все бросить и спрятаться от этого взгляда. Но именно из-за Гона он хочет сделать это. Чтобы они уже никогда не расставались. Чтобы его пускали в палату не как «близкого друга», а… — Гон, выйдешь за меня? Килуа достал из внутреннего кармана пальто коробочку, открывая ее. Внутри оказалась пара серебряных колец, на одном из которых было выгравировано «Ты заменил мне солнце». Второе оказалось пустым. Но это только на время, верно? Потому что крупные слезы на пухлых щеках говорят о многом: например, о том, что Килуа любим. Что его теперь (точно-точно!) никогда не бросят. А большего Килуа и не нужно. Верно?