Тону в цветении жасмина

      — Сыншик, декан факультета попросил украсить универ к Белому дню. — чеканит староста и, повернув на каблуках, поспешила удалиться, не удосужившись даже дождаться ответа.       Парень лишь хмыкнул и отправился в оранжерею, уже прикидывая в голове, какие цветы он может использовать. Может, белые розы? Символично. Хризантемы? А не банально ли? Орхидей у него не так уж и много, на целый универ не хватит. Может, каждую секцию украсить по-своему? Надо подумать.       Сыншик, вообще, обычный парень. У него просто золотые руки. «В его ладонях распускается весна» — так про него говорят. А все потому, что он в силах вырастить любое растение, оживить то, что уже не то что зачахло, а прямо-таки сдохло. Единственное, что ему никак не дается с детства, — кусты жасмина. Как бы он ни ухаживал, что бы ни делал, кусты дохли один за одним буквально на глазах. Проклятье — не иначе. Даже привередливые орхидеи в его руках растут как на дрожжах.       Чтобы талант молодого человека не пропал зря (а также, чтобы не тратиться на садовника), университет выделил ему старую заброшенную оранжерею, куда наш герой сейчас и заглянул.       Он проводил здесь все свободное время, благо чаще всего можно было уйти с пар сюда отдохнуть под предлогом всяких, там, цветочных дел. Это был его маленький мирок, куда никому нет дороги. Сыншик частенько оставался там до поздней ночи, а иногда и ночевал среди роз.       Многое здесь изменилось с тех пор, как Кан впервые сюда заглянул. Выбитые кое-где стекла он заменил на свои карманные деньги. Сам избавился от сорняков, доходивших вплоть по плечи парня. Благо университет раскошелился и финансировал его семенами и ростками тех же роз. Теперь это место наполнено жизнью и гармонией.       — Ах, вот ты где! Я по всему универу за тобой ношусь, блин, — в оранжерею забежал парень с серыми волосами и очерченными скулами. Это лучший друг Сыншика и вечный прогульщик, До Хансэ. — Тебе передали насчет украшения универа? Староста поймала меня прям у ворот, я почти слинял! Вот ведьма, да?       Сыншик лишь застыл с полуулыбкой. Как же его все достали. Ему совершенно не хотелось срезать кучу цветов ради глупого праздника. Для него это сродни убийству.       — Она меня тоже поймала. Не хочу калечить цветы. Они не заслуживают этих страданий ради ублажения дурацких людей. — Он замолк, грустно взглянув на растения. — Куда слинять-то хотел, точнее, зачем пришел в универ, если на парах не был?       Хансэ заговорщически, с прищуром посмотрел на своего друга:       — Я уж думал не спросишь. На первый курс перевелась такая новенькая, — протянул он, словно нараспев, — я ее вылавливал. Хотел телефончик стрельнуть.       — Ты неисправим.       — Кстати, как там тот куст из Китая?       Сыншик шумно выдохнул. Ему не хотелось говорить о своей очередной неудаче. Хансэ и говорить не нужно, понимает все без слов и похлопывает друга по плечу:       — Не ссы, получится в другой раз.

***

      Уже завтра Белый день, поэтому Сыншик с самого утра на ногах: срезает цветы, распределяет их по секциям. Даже Хансэ пришлось притащиться в ненавистный универ засветло, чтобы помочь другу. Сыншик отправил его в деканат, чтобы тот выделил в его расположение добрую половину первокурсников для эксплуатации.       И вот уже спустя каких-то полчаса первокурсники добровольно-принудительно расставляют вазы по всему зданию. Парень только и делает, что следит, чтобы все было строго согласно его плану.       — Эй, что ты делаешь, придурок? — подлетает он к какому-то парню и бьет по рукам.       Парень опешил, округлив глаза.       — Листья со стволов роз обрываю. Мешают же.       И тут Сыншик вскипел:       — А если я тебе сейчас твои кривые культяпки оторву, тебе как, нормально будет?!       Его всё и все бесят. Как можно быть такими животными, такими свиньями? Он не понимает. Не понимает, психует и сбегает в свой цветочный мирок.       Снова.